Что-то в углу тяжёлого рта дрогнуло. Не улыбка — отметка.

— Михайловец? — спросил вдруг Маниковский.

— Так точно. Выпуска…

— После сочтёмся выпусками. — Генерал отмахнулся, но в голосе осело тепло, короткое и сухое, как у людей, которые своих узнают по выправке мысли, а не по году. — Школа видна. Вы говорите числом. Это у нас редкость. Тут больше говорят усердием.

Он отошёл от стола к карте и встал перед ней, заложив руки за спину.

— Подойдите.

Хабаров подошёл.

Карта была не парадная — не с городами и границами для красоты. Карта работы: линии фронтов много восточнее газетных, пометки, стрелы, тёртые и положенные заново. Хабаров глядел и видел не войну — видел машину. Гружённую сверх расчёта, и где-то рвущуюся. Глаз, приученный искать слабый узел, повёл сам — мимо стрел, в тыл, туда, где металл жгли скорее, чем успевали подвезти. Подача. Узел всегда один и тот же — что на верстаке, что вот здесь, во всю стену.

Маниковский поднял руку и постучал пальцем по точке. Не по большой — по малой, где-то на стыке двух стрел.

— Вот. Здесь в августе дивизии подвезли патроны в обоймах, которые не ложились в пазы. В бою магазины пришлось набивать по одному. Понимаете, подпоручик? Винтовка русская, патрон русский, а вместе — не выходит как положено. Где-то на заводе кто-то спешил и сдал не в меру. И за этот недомер, что вы там, у себя, ловите вилкой, здесь платят ротами.

— Это не ваш цех, подпоручик. Это фронт.

Хабаров стоял перед картой и считал. На полотне было два ряда по двадцать; здесь — дивизии и месячный расход в миллионах. Но волос оставался тем же: там он убивал посадку, здесь — роту.

— Я слыхал, — Маниковский не оборачивался от карты, — что вы там, в Туле, всех перессорили. Что мету свою на детали ставите, и что округ на вас завёл дело. Дознание — о праве носить эту вашу мету. Так?

— Так, ваше превосходительство.

— И начёт на вас. За брак, который вы же и забраковали.

— Три тысячи двести.

Маниковский повернулся. Посмотрел на него прямо, и Хабаров выдержал.

— Видите, как славно, — сказал генерал без тени веселья. — На фронте за чужую обойму платят ротами, а в тылу за честную мету — судят приёмщика. Вот вам вся наша война в одном подпоручике.

* * *

Он отошёл к столу и сел. Махнул — садитесь. Фёдоров сел; Хабаров остался стоять: не сиделось.

— Владимир Григорьевич мне про вас сказал не «приёмщик», — проговорил Маниковский, перебирая на столе что-то невидимое глазу. — Он сказал — «человек, который сумел связать печной режим с приёмкой». Это правда?

Фёдоров подался было ответить, но генерал остановил его взглядом: пусть подпоручик.