И смотрел он уже не на Хабарова. Смотрел за его спину, к дверям.

* * *

В дверях, в ровном свете, стоял полковник Вельяминов.

Сколько он там стоял и сколько слышал, по лицу понять было нельзя — лицо было покойное, гладкое, с той безупречной осанкой, что не меняется ни в гневе, ни в милости. Он прошёл внутрь неторопливо, и мастеровые подобрались, и старик Никифор отступил к плите, и даже свет в мастерской будто стал казённее.

— Подпоручик. — Вельяминов остановился у плиты, оглядел раскиданные коробки, пробку, микрометр — всё это хозяйство неуставного занятия — спокойным, цепким взглядом. Поправил манжету, хотя манжета и так лежала безупречно. — Второй день вы на заводе. И второй день, докладывают мне, вы не там, где вам должно быть. Приёмщик ваш пост — у клейма, на сдаче. А вас находят то в ствольной, то вот в инструментальной, с поделками. Извольте объяснить.

— Осмелюсь доложить, господин полковник. — Хабаров выпрямился, и наружу пошло короткое, уставное, отмеренное по чину. — Изучаю причину недобора по сборке. Причина — в разнобое деталей. Принятые годными коробки и затворы не сходятся между собой и требуют пригонки, на которой завод теряет до трети выработки. Вот мера. — Он положил два пальца на пробку. — Ею это можно не предполагать, а показывать. И, со временем, унять.

Проговорил он это ровно и не торопясь, держа в узде ту, вторую речь, что рвалась изнутри числами и словами, которых тут понимать было некому. Он знал: сейчас всё решат не доводы. Доводы у него были железные. Решит то, во что этот человек верит.

Вельяминов выслушал не перебивая. Это была его сила и была его манера — дать сказать всё, до конца, с той безупречной корректностью, в которой уже сквозил приговор. Он взял пробку с плиты — двумя пальцами, как берут чужую, не вполне чистую вещь, — повертел, положил обратно. Ровно туда, откуда взял.

— Складно, — сказал он. И повторил, словно пробуя слово на вкус и находя его лёгким: — Складно. Вы, подпоручик, человек, видно, начитанный, и я охотно верю, что у вас тут всё сходится. У молодых всегда всё сходится.

Хабаров держал выправку и молчал. На каждое слово у него был ответ — и ни одного, который сейчас сошёл бы с рук.

И всё же он не смолчал.

— Сходится, вы сказали. — Это был не довод; доводы он придержал. — А у меня не сходится, господин полковник. Коробка с затвором. Оттого и считаю — на сколько.

Вельяминов принял это, как принимают погоду.

— Только извольте взглянуть шире вашей пробки. — Он чуть склонил голову. — Завод состоит на службе двести три года. Он державе третий век винтовку даёт — и давал её, заметьте, и до вас, и без вас, и в кампанию двенадцатого года, и в турецкую. И давал исправно. А вы предлагаете мне снять мастеров с наряда, остановить отлаженное и пустить казённую инструментальную на опыты — для которых, как я слышал краем уха, у вас и нынче ничего покуда не вышло. — Блёклые глаза остановились на повёрнутой пробке. — Не вышло ведь?