В одно гнездо непроходной не шёл вовсе. В другое входил по самый поясок. В третье шёл с натягом до половины. Десять коробок, считавшихся одинаковыми, принятыми, готовыми идти под затвор, — и десять разных гнёзд под одной рукой, под одной мерой. Впервые за долгий срок разнобой, который все знали нутром, да в запарке перестали держать в числе, лёг на ладонь видимый: одна вещь, проведённая по всем, показала врозь то, что глаз поодиночке мирил. Между самым узким и самым широким гнездом легло — он промерил после — три, без малого четыре той самой вилки: той малости, внутри которой полагалось бы уместиться всему. Втрое шире нужного гулял завод. И гулял не оттого, что мастера плохи. Оттого, что общую меру упустили, и каждый стал мерить собой.

— Лукич. — Он понизил голос. — Гляди.

И провёл непроходным концом по трём гнёздам подряд: не лезет, лезет до половины, проваливается. Лукич смотрел. Усы его не шевелились. Он ведь это знал — знал лучше Хабарова, руками, тридцать лет; но знать нутром и увидеть, как одна железка молча уличает десять, было не одно и то же. Он взял у Хабарова пробку, сам провёл по тем же гнёздам, медленно, и крякнул — на этот раз без насмешки.

— Ишь, разъехались, — протянул он тихо, будто про живых, нашкодивших. — А ведь все приняты. Все с клеймом.

— Все с клеймом.

С минуту они стояли молча над раскиданными по плите коробками. Пробку всё-таки повело, и эталона у него на руках по-прежнему не было, и до того, чтоб любой затвор садился в любую коробку, было так же далеко, как утром. Первый блин вышел комом, как ему и положено по всем приметам ремесла. Но в комке этом сидела изюмина, которой не было вчера: теперь разнобой можно было не чувствовать, а показать. А что показано числом, то уже наполовину взято.

— Ну так что, Степан Лукич. — Он осторожно собирал со слова всю тяжесть, какую тот мог снести. — Спытаем дальше? Пробку доведём по калёному, чтоб держала. Скобу на затвор сладим. И не на десятке — на сотне коробок поглядим, по всему цеху. Дашь людей на час в смену?

Лукич не ответил сразу. Он положил пробку на плиту, ровно, рядом с коробкой, и долго на них смотрел, и в этом долгом взгляде уже не было давешней уверенной насмешки, а было то трудное, что бывает у честного человека, которого собственные руки начинают убеждать против его же привычки.

— Дать-то людей не моя власть. — Лукич отозвался не сразу, тяжело. — Цех под нарядом. Каждая рука считана. — Он поднял глаза, и в них стоял уже не отказ, а что похуже отказа для дела — оглядка. — Тут, вашбродие, не во мне загвоздка. Тут вон чья.