Остудили. Никифор вынул, обтёр, отпустил в печи, чтоб снять хрупкость, остудил опять. Поднёс к окну, к холодному свету, поглядел вдоль, прищурясь точь-в-точь как Лукич. Подал Хабарову молча.

Хабаров взял пробку и пошёл с ней к той самой бракованной коробке, с которой всё мерили. Проходной конец. Он завёл его в гнездо — и проходной не пошёл.

Не пошёл проходной, который обязан был входить свободно. Сел на четверть, упёрся и стал. Хабаров нажал — отпустил; пробовать силой тут было нельзя, сила тут всё врала. Он промерил пробку по двум осям. По одной размер почти держался, по другой конец раздало на добрых полволоса: после закалки пробку повело в овал. Для глаза — ничто, для меры — конец. Пробка, которой полагалось быть эталоном, сама съехала с эталона в огне.

— Во. — Лукич объявился за плечом неслышно и теперь смотрел на пробку в руке приёмщика с тем особенным, нерадостным удовлетворением, с каким старый человек глядит, как молодой набивает обещанную ему шишку. — Я ж толковал. Её, матушку, ведёт. Хоть тресни. Сталь — она живая, в огне дышит. Оттого деды твоей пробкой и не баловались. Глаз в печь не суёшь — глаз не поведёт.

Хабаров не ответил. Он тёр переносицу двумя пальцами и думал. Думал быстро, дробя досаду на части, потому что досада была пустой тратой, а части — делом. Повело при закалке — значит, калить надо иначе: медленнее грев, мягче охлаждение, потом доводить уже по калёному, на твёрдой доводке, выводя ушедшую малость обратно. Это умели. Это делалось — и руки тут были годные: скажи он Никифору «доведи по калёному до размера», Никифор сумеет. Не в руках была загвоздка. Знание у него в голове лежало готовым — и было сейчас так же бесполезно, как карта местности, по которой не дают идти. Не хватало срока, доброго абразива, поверочного инструмента потоньше этого жёлтого микрометра. Дай Никифору всё это — и через неделю, через две выйдет пробка, которая держит размер и после печи.

Срока не было. Доброго инструмента не было. А было — двое суток, чужой угол, скептик за плечом и одна повёрнутая железка в горсти.

Он стиснул пробку в кулаке. Калёное не подалось. Где-то там, на отходе, унтер Сошников и нынче, поди, перебирал свой сопревший холст на двести пятьдесят гнёзд и считал до подвоза, доживёт ли расчёт. Тому, в канаве, дела не было ни до отпуска стали, ни до ушедшего волоса — тому надо было, чтоб затвор сел, когда треснет свой. А затвор не садился. И обещать по-прежнему было нечем.

Но была и другая железка.

— Дай-ка непроходной конец проверю.

Непроходной конец сохранился ближе к размеру. Для приёмки одной стороны было мало: если она не входит, гнездо может быть и годным, и тесным. Но разнобой между коробками она показать могла. Хабаров взял дюжину коробок, отбракованных и годных вперемешку, какие нашлись тут же в ящике на отбраковке, и стал заводить в каждое гнездо непроходную сторону пробки. И вот тут, в этой малости, нелепо и ясно, блеснуло то, ради чего всё.