— Покуда нет. — Лгать тут было нельзя, и он не лгал.

— Покуда нет, — ровно повторил Вельяминов. Он не злорадствовал. В том и была беда, что он не злорадствовал: он жалел заблудшего и оберегал дело. — Видите ли, подпоручик. Порядок не оттого порядок, что стар. А оттого, что проверен. И в нынешний год, когда фронт требует винтовку сей же час, а не через ваши недели, ставить отлаженное на голову ради недоказанной затеи — не положено. И я этого не дозволю.

Он одёрнул китель, поправил вторую манжету, выравнивая обе под одну линию, — и в этом мелком, ровном движении было больше окончательности, чем в иной угрозе.

— Притом, — прибавил он, уже мягче, почти дружелюбно, и оттого холоднее всего сказанного прежде, — о взаимозаменяемости вашей казне печься нужды нет. О ней есть кому позаботиться помимо нас. Сговариваются за океаном, у американцев, на тамошних фабриках, — те самые, на одну колодку, к коим вы клоните. На полтора миллиона рядятся, сказывают, и ещё столько посулят. Привезут готовые, по нашим же чертежам деланные, без ваших пробок и опытов. Дело державное, решается выше нас с вами. А наш с вами долг — давать своё, как заведено, и не задерживать наряд опытами.

Он сделал паузу, ровную, отмеренную, и сложил на углу плиты две сдвинутые коробки край в край, выравнивая их под одну линию.

— Инструментальную я под ваши пробки не дам. Коробки эти, — он повёл подбородком на раскиданное, — извольте вернуть на отбраковку. А сами завтра к восьми — на пост, к клейму. Это приказ, подпоручик. Надеюсь, повторять не придётся.

Он не повысил голоса ни на полслова. Кивнул Лукичу — исправному человеку, не виноватому в чужой блажи, — повернулся и пошёл к дверям — прямой, размеренный, унося с собой и свет, и решённость.

Хабаров стоял над плитой. Под рукой остывали железки: повёрнутая в огне пробка, которой не дали довестись, и десять коробок, которые она уличила и которым велено вернуться в общий ящик неразличёнными. Приказ был ясен, законен и честен — тем и тяжёл. Спорить было нечем: на стороне полковника были приказ, порядок и фронт, которому ждать недосуг, а у Хабарова в горсти — одна непроходная сторона да правда, которую сейчас некуда деть.

Никифор у плиты так и промолчал. А Лукич подобрал одну из коробок, ту, в которую непроходной проваливался по поясок, повертел в жилистых пальцах, поскрёб ногтем кромку — и не положил обратно в ящик, как было велено, а сунул, помедлив, в карман фартука.

— Завтра к восьми вам, вашбродие, — сказал он, не глядя на Хабарова. И, уже у тисков, в сторону, себе под седые усы, но так, что приёмщик расслышал: — А пробка-то… поглядим ишшо, чья возьмёт.