Подкатили партию. Чиновник придвинул ведомость, обмакнул перо.

Хабаров взял первую винтовку. Ствол на просвет — чист. Ложа без трещины. Затвор ходит мягко. По наружности — годна, ставь клеймо. Он отвёл затвор, вынул его, отложил коробку отдельно. Достал из кармана пробку, развернул ветошь и завёл проходную сторону в гнездо коробки. Она вошла свободно. Хабаров перевернул пробку — непроходная остановилась у края. Хорошее гнездо, в мере.

Он оттиснул клеймо и взял вторую винтовку.

Затем третью.

На четвёртой проходная вошла, а следом вошла и непроходная — легко, по самый поясок, как входит в широкое. Хабаров отставил коробку влево, в брак, и не оттиснул клейма.

Чиновник перо отложил.

— Ваше благородие. Эта годная. Ствол чистый, ложа целая, затвор ходит. Чего ж вы её?

— Гнездо широко.

— Дак оно… — Чиновник растерянно поглядел на коробку, на пробку, на Хабарова. — Затвор-то в неё сядет. Свой-то сядет.

— Свой сядет. А я принимаю не для своего. — Хабаров взял пятую. — Я принимаю для того, у кого свой треснет.

Дальше пошло молча, и в молчании этом нарастало то, что Хабаров знал заранее и на что шёл с открытыми глазами. Из десятка отставлял три, иной раз четыре. Не наобум — по мерке, одной и той же, бесстрастной. Брал коробку, заводил проходную сторону: не идёт — влево, тесно. Идёт — переворачивал пробку. Непроходная остановилась у края — клеймо; вошла — влево, широко. Куча негодного росла у его локтя быстрее, чем кучка принятого. Холодная половина считала своё, помимо ведомости: за первый час сорок коробок, из них в брак — пятнадцать. Больше трети. Завод, выпускавший по наружности годное, по сходимости валил больше трети в негодь — и до сего утра этого не считал никто, потому что мерить сходимость на приёмке давно отвыкли, а теперь снова стало чем.

Кучка негодного была улика весомее всякого доклада. Каждая коробка в ней по старому счёту была хороша. По новому — с чужим затвором она не ручалась ни за казённый зазор, ни за запирание, и в поле, где собирают из разбитого, была бесполезна.

К десяти за ним пришли со сборки.

Спустился нарядчик — кряжистый мужик в кожаном фартуке, с карандашом за ухом, из тех, на ком держится сдельный учёт и кто за каждую несданную штуку отвечает перед конторой рублём и собственными нервами. Он оглядел кучу отставленного, прикинул на глаз, и лицо у него пошло пятнами.

— Ваше благородие, да что ж это деется. — Говорил он не дерзко, но и не робея, как говорит человек, стоящий при своём праве. — У меня на сборке два десятка рук без дела стоят. Стоят и в потолок глядят. Коробок нет, а какие есть — вы заворачиваете. Люди-то на сдельщине, ваше благородие. Не сдал — не поел. У меня вон Тришка-сборщик третьего дитёнка ждёт, а нынче придёт домой с пустыми руками. За что? Коробка добрая, я по ней винтовку соберу, как Бог велел.