— Соберёшь, — сказал Хабаров. — К ней одной. А к соседней?

— Дак на что мне соседняя? — Нарядчик искренне не понимал, и в этом непонимании была та же беда, что в полковнике, только снизу, от верстака. — Я не соседнюю собираю. Я эту собираю. Под номер. Спокон веку под номер, и винтовка бьёт.

Он стоял, мял в руках замусоленную книжку наряда, и Хабаров видел: и этот не врёт, и этот не ленится. За спиной у него два десятка голодных рук и Тришка с третьим дитём на подходе, и сдельный рубль, который он нынче недодаст в дом не по своей вине. Браковка по мере била первым делом по нему. По Тришке. По тем двадцати, что глядели в потолок, — по тем самым, ради кого, если докопаться до дна, всё и затевалось.

— Иди работай, — сказал Хабаров глуше, чем хотел. — Годное пущу всё, не держу. А людям передай: задержка не на вас. С меня спрос.

Нарядчик ушёл, не успокоенный и не убеждённый, и кучка годного, что он унёс на сборку, вышла вдвое тоньше кучи негодного у локтя приёмщика.

Чиновник клеймил своё, не поднимая глаз, но плечи у него поднимались всё выше, к ушам, как у человека, на которого вот-вот обвалится потолок. На третьем десятке отставленного он не выдержал.

— Ваше благородие, побойтесь. Это ж наряд. — Голос упал до шёпота, будто стены доносили. — За день нам столько-то сдать, по росписи. А вы половину заворачиваете. К обеду по ведомости недобор, к вечеру срыв, а за срыв с кого спросят? С приёмки. С нас с вами. Меня-то за что? Я по наружности, как от веку.

— Тебя ни за что. — Хабаров отставил очередную. — Скажешь, приёмщик ГАУ браковал. Так и было.

— Дак спросят же…

— Спросят. — Он завёл пробку в следующее гнездо. Проходная вошла; непроходная остановилась у края. Он оттиснул клеймо, и этот один оттиск среди отставленных прозвучал особенно громко. — На то и расчёт.

Он не повышал голоса и работал ровно, и от этой ровности чиновнику делалось страшнее, чем от крика. Потому что в крике слышен человек, которого можно урезонить, а в этой мерной, бесстрастной браковке — машина, у которой нет ни плана, ни головы под ответ, а есть две стороны одного железного мерила: первая лезет, вторая — нет.

К одиннадцати кучка негодного переросла принятое почти вдвое. Ведомость зияла недобором, и зиял он не оттого, что завод стал хуже работать, а оттого, что к нему снова приложили ту меру, которую завод держал доброе поколение и под тройным нарядом отпустил.

Чиновник тихо снял со стены телефонную трубку — был на приёмке аппарат, медный, на деревянной доске, — и, отвернувшись, что-то быстро и сбивчиво докладывал в неё, прикрывая рот ладонью. Хабаров не прислушивался. Он и без того знал, чем кончится утро, и даже примерно знал когда. Он отставил ещё одну коробку, ровно положил поверх кучи и взял из партии следующую.