— Я не остановил выпуск, господин полковник. Я отделил годное от негодного.

— Вы остановили выпуск. — Голос не дрогнул, но в нём прибавилось ровного нажима, как прибавляют пар, не повышая ноты. — То, что вы зовёте негодным, фронт зовёт винтовкой и стреляет из неё, и убивает ею врага, и благодарит Бога, что она есть. А вы её — влево, в кучу, потому что у вас в кармане железка, которой нет в наставлении. Вы понимаете, подпоручик, что вы делаете? Вы по собственному почину, на первой неделе службы, ввели на казённом заводе мерило, которого не утверждал никто, и им сорвали наряд. За такое, подпоручик, по головке не гладят. Самоуправство.

Хабаров молчал. Возразить было чем. Завод дал бы те же сто шестьдесят и сверх того, не уходи треть выработки в пригонку. Винтовка, что не чинится в поле, есть полвинтовки. Наставление по приёмке молчало о мере не оттого, что мера не нужна, а оттого, что её под военный наряд тихо отставили — мерить стали глазом. Ответы были железные, и ни один не годился, потому что говорил он не с глупцом и не с вором, а с человеком, который всем этим ответам противопоставлял одно: винтовку нужно дать сегодня, а не через ваши недели. И в этом человек был по-своему прав, и прав был искренне, и оттого был опаснее всякого казнокрада.

— Молчите. — Вельяминов чуть склонил голову. — Это уже разумнее давешнего. — Он выровнял ведомость по краю стола, потом подвинул чернильницу, ставя её точно посередине между собой и просителем, — мелкое, привычное движение рук, наводящих порядок там, где ему угрожали.

— Вы полагаете, подпоручик, я вашего разнобоя не вижу. — Голос пошёл тише, и впервые за весь разговор в гладкой его ровности прошла какая-то усталая нота, тут же подобранная и убранная. — Вижу. Тридцать лет на этой приёмке стою, про пригонку знаю не из ваших книжек. И сам молод был. И сам, бывало, по ночам чертил, как тут всё удержать на одной мере, чтоб ни одна деталь не гуляла.

Он помолчал, разглядывая ровный ряд перьев.

— Прошло. Знаете, отчего прошло? На японской войне, под Мукденом, я насмотрелся, что бывает, когда к ружью вовремя не подвезли да не пригнали. Придумано-то у нас всегда славно. Да покуда придумывали ладно, люди легли. Поспеть к сроку, подпоручик, дороже всякой вашей складности. Этому меня война выучила, а не контора. И я этой науки на ваш чертёж не променяю.

Он сложил руки на столе, одна на другую, ровно.

— Я не держу вас за дурного человека, подпоручик. Вы радеете, я вижу. Беда вся в том, что радение ваше дорого обходится делу. И потому скажу прямо, чтобы после не было меж нами недоумений.