— Сегодня вы вернётесь на пост и будете принимать по наружности, как повелось тут под наряд. Пробку эту, — он не взглянул на неё, лишь повёл подбородком, — спрячьте и забудьте. Если же завтра я снова увижу в ведомости ваш недобор, я отпишу по команде, в Главное артиллерийское управление, его превосходительству: что присланный приёмщик, не разобравшись в деле, самовольным мерилом срывает снабжение действующей армии винтовкой. — Он выдержал паузу, ровную, отмеренную. — Вы человек военный и понимаете, во что складывается такая бумага в военное время. И обернётся она вам, подпоручик, не выговором, а статьёй. И поедете вы с нею не в инструментальную — много дальше.

Сказано было без злорадств и участливо — и оттого холодно до дна. Он не пугал. Он сообщал — как расписание: вот рельсы, вот поезд, вот куда он идёт. И Хабаров с ясностью, от которой свело челюсть, увидел всю ловушку разом. Единственный законный рычаг, что был у него на руках, — право браковать, — оказался той самой петлёй: браковать по мере значило валить наряд, валить наряд значило подвести бумагу под статью, а не браковать значило отступиться от всего, ради чего он сюда довезён через всю страну. Полковник не отнимал у него права. Он показывал, что право это заряжено в обе стороны и одним из стволов глядит хозяину в лоб.

— Вы поняли меня, подпоручик?

— Понял, господин полковник.

— Вот и славно. — Вельяминов кивнул, удовлетворённый коротким уставным ответом, в котором не было обещания. Он не заметил, что обещания в нём и не было, — а может, заметил и решил, что одного дня страху довольно. Пальцы его уже разглаживали следующую папку. — Идите. И заберите вашу… мерку. Тут ей не место.

Хабаров взял пробку со стола, завернул в ветошь, спрятал в карман — туда же, к бедру, где она лежала вчера. У дверей он остановился.

— Дозвольте вопрос, господин полковник.

Вельяминов поднял глаза.

— Те сто шестьдесят коробок, что я отставил. — Хабаров говорил ровно, держа лицо. — Их вернут в дело. Заклеймят по наружности и пустят на сборку. Так?

— Так. Завтра же.

— И поедут они на фронт. К солдату.

— На то они и сделаны.

— Слушаюсь. — Хабаров чуть наклонил голову. — Я только хотел знать наверное, чьим именем их клеймят. Чтобы не путать впредь.

Он вышел, не дожидаясь, пока полковник найдёт, что на это ответить. В коридоре, под низким сводом, пахло сургучом и пылью казённой бумаги, а где-то за стеной ровно, ни на миг не сбиваясь, шло заводское «так-так-так» — сотни станков точили коробки, которым завтра поставят клеймо и которых никто, кроме одной пробки в его кармане, больше не разнимет на годные и негодные.