Это было дерзко, и он знал, что дерзко. Полковник чуть склонил голову набок.

— Вы меня брать на слабо вздумали, подпоручик? — Без гнева. Почти с любопытством. — Молоды. — Он отошёл к стене, постоял к Хабарову спиной, к серому свету. — Извольте. Любопытно даже. Соберёте вашу партию — руками, по ночам, как обещаетесь, без единого человека от наряда и без копейки заводских денег. И вот что: через неделю из Главного артиллерийского управления едет ревизия — смотреть, отчего казённый завод недодаёт фронту. К ней и покажете. При мне и при ревизоре. Выйдет ваша мера — поклонюсь и сам стану за неё. Не выйдет, а я наперёд знаю, что не выйдет, — тогда, подпоручик, вы эту вашу железку при господине ревизоре собственноручно положите на стол и доложите, что заблуждались. И поедете куда я говорил. Идёт?

— Идёт, господин полковник.

— Семь дней. — Вельяминов вернулся к столу, к своим ровным стопкам, поставив на просителе крест. — С Богом. Ступайте мечтать.

Хабаров вышел в коридор и впервые за сутки позволил себе выдохнуть. Холодная половина головы уже считала, и счёт выходил скверный. Семь дней. Своими руками. Без людей, без денег, без станков сверх того, что урвёшь в чужую смену. И в конце — ревизор, при котором ему либо поклонятся, либо снимут голову. Он сам, своей просьбой, заложил петлю на той же шее. Разница была одна, и за неё он держался: вчера петлю на него накинули чужой рукой, а нынче он сам подставил под неё голову — на своих условиях, со своим железом, в свой срок.

Оставалось это железо сделать.

* * *

Лукича он перехватил в обед, у дверей механической, где старый мастер курил, привалясь к косяку и щурясь на двор сквозь дым. Выслушал, не перебивая. Сплюнул.

— Стало быть, сам в хомут полез. — Прищур разбежался белыми лучиками, и не понять было, чего в нём больше, осуждения или одобрения. — Семь ден. Партию. Своими руками. — Он крякнул. — А руки чьи? Мои, выходит. У тебя-то руки благородные, ты мерить горазд, а коробку под меру свесть — это, вашбродие, не пробкой в гнездо тыкать.

— Ваши, Степан Лукич. Больше ничьи. И мои, сколько умею. Платить мне нечем, прошу сверх стыда.

— Стыд побереги, пригодится. — Лукич затоптал окурок. — Сколь штук берёшь?

— Десять. Чтоб наверное. И десяти довольно показать.

— Десять впору. — Мастер пожевал ус, и видно было, что он уже там, в металле, прикидывает, как и из чего. — Только ты, барин, в одном смыслишь, в другом нет. Десять годных к единой мере я тебе из десяти заготовок не сведу. Сталь нынче гуляет, завод под нарядом гонит вал, заготовка к заготовке не равна. Из десяти добрых выйдет от силы пять. Стало, брать надо вдвое, втрое. Перебирать.