Он отметил это мгновенно и без удивления: вот она, цена, которую он пока не считал. Не в людях, не в днях. В выходе годных. Чтобы получить десять взаимозаменяемых, надо извести вдвое-втрое заготовок, и каждую — через руку доводчика. На показ — сойдёт. На завод, которому надо тысячу винтовок в день, — это не ответ, а насмешка. Он отложил эту мысль в сторону, как откладывают занозу: вытащу после, сейчас не до неё.

— Берём вдвое, Степан Лукич. Двадцать. Переберём.

Старик глянул на него долго, по-новому — не как давеча на молодого, что набивает обещанную шишку, а как глядят на человека, который только что сам, без подсказки, увидел дно ямы, куда лезет.

— Ишь, — сказал он только. И пошёл в цех вперёд Хабарова.

* * *

Собирали по ночам, когда вал стихал и станки освобождались.

Лукич выпросил у механической два станка на третью смену — не за наряд, за давнюю свою цеховую силу, которую копят полвека и тратят раз в год. Заготовки брали из забракованного и из задела: коробки, что Хабаров отставил недавно, теперь шли в дело — те самые, негодные к старой пригонке, но из которых рука доводчика могла вывести гнездо к единой мере. В этом была горькая складность: спасали то, что вчера сам же забраковал.

Работа шла не так, как мечталось Хабарову той, другой памятью, где сталь покорна, где станок держит сотую долю линии, где меру не доводят руками, а закладывают в оснастку раз и навсегда. Здесь станок гулял, резец грелся, заготовка вела себя при закалке всякий раз чуть иначе. Хабаров мерил. Лукич доводил. Свести гнездо к мере было колдовство, и колдовал Лукич — щурясь на свет сквозь зазор, пробуя кромку на ноготь, снимая надфилем на полволоса и опять пробуя пробкой, той самой, ночной, доведённой по калёному с обеих сторон. Из первой ночи на двух станках вышло три годных короба. Хабаров считал и молчал. Три из восьми. Семь ночей. Десять надо.

— Не пыхти, — буркнул Лукич, не отрываясь от тисков. — Первая ночь всегда дура. Рука вспоминает.

Ночи пошли на один лад, и лад этот был тяжёл. Гул двух их станков и шипение лампы над верстаком. Пахло остывшим маслом, окалиной, палёной стружкой. Хабаров мерил при лампе, переводя в число каждую кромку, и был рад скупому ровному свету инструменталки: при нём глаз ловил, где гнездо ушло на сотую. Лукич доводил. Скоро и сам Хабаров взялся за надфиль — неумело, портя заготовки, но руки понемногу учились тому, что голова знала давно, а пальцы не пробовали отродясь; Лукич, косясь, поправлял ему хватку не словом, а тычком в локоть. Иной короб, добрый с вечера, к утру вело: отпускало сталь, и мера уходила. Такой откладывали молча, и Хабаров вписывал его в свой счёт убыли, не дрогнув. Сталь гуляла, и спорить с этим было нельзя — можно было только перебрать руками.