— Поезжайте с богом, Сергей Петрович. — И, помолчав: — Кланяться тамошним не велю. Некому.

Он не нашёл сил ответить — наклонил голову и шагнул за порог. За спиной осталась нетопленая половина, лампадка у образов да Митрофанов листок за ними.

Дорога была та же, что осенью, только зимняя — те же пересадки, те же разговоры на станциях и в вагонах об одном и том же. Всё это он уже видел в первый раз и теперь почти не замечал.

Осенью он вёз на этот север тульскую яму — недокопанную, оставленную, чтоб к ней вернуться. Тогда под темем сидело дело, какое поддаётся счёту: четыреста годных коробок особого потока за месяц против заводской тысячи винтовок в сутки, шесть плавок против восьми, выход годных, доля брака. Теперь он глядел в промёрзшее стекло, за которым тянулась убранная под зиму земля, и не считал ничего — ни вёрст, ни столбов, ни дней. Пустота эта была тяжелее любой поклажи.

* * *

Ораниенбаум он узнал ещё с подъезда — тот же серый городок у залива, та же тишина за городом, где стреляют по расписанию и сейчас не стреляют. Только в прошлый раз тишина эта давила на уши, как давит чужой дом, куда вошёл непрошеным; нынче он шёл к сборочной знакомой дорогой, и тишина была уже не чужая.

И приняли его иначе. В тот раз он простоял над верстаком столбом — чужак, никем не званный, — покуда сам Фёдоров не подошёл и не расспросил, что он там высмотрел. Нынче его ждали. Дежурный у канцелярии, услыхав фамилию, отозвался: тульский? сказывали; Владимир Григорьевич спрашивал, скоро ли. К нему больше не приглядывались — его звали.

Сборочную он узнал с порога — ту же чистую, светлую, по-северному выстуженную мастерскую, те же длинные верстаки, те же части, разложенные врозь по полотну, тот же десяток мастеровых за тою же тихой, медленной работой. Здесь по-прежнему не догоняли наряд. После тульского вала мастерская эта дышала так, что у него опять, как и осенью, шевельнулась под рёбрами стыдная зависть.

Фёдоров вышел к нему от дальнего верстака, на ходу вертя карандаш в пальцах, — поздоровался без официальной тяжести, как со знакомым, которого ждал.

— Доехали. Хорошо. — Он поглядел тем же внимательным, дольше нужного, взглядом. — Я ведь о вас сказал кому следует, помните? Сказал — и вышло. В комитете прочли вашу бумагу: про образцовую меру, про один принятый затвор, что запирается с любой принятой коробкой. — Он чуть усмехнулся. — Прочли и спрашивают: где этот ваш приёмщик? В Туле, говорю, где ж ему быть. А его, говорю, не спрашивать надо — его звать. Вот и позвали.

Хабаров держал в уме, что письмо его прочли наверху и что настоящий разговор об этом — ещё впереди, не сейчас. Сейчас Фёдоров вёл его прямо к верстаку. Там ждала работа — и он шёл на неё, как ходил всю жизнь, и впервые за много дней в груди что-то стронулось с мёртвой точки.