Это победа — звучало в ушах. Это победа, соглашалась со мной гробовая, повисшая тишина.
Победа — улыбалась Ульяна, дивясь тому, что ей удалось пережить этот бой. Липкая дрянь проклятия слезала с лица Слави: я никогда бы не подумал, что ангелы умеют браниться.
Эта умела.
Почти безразлично, не вкладывая безмерно злобы в каждое слово.
Шиш тебе, а не победа. Псина скомкал на уцелевшей руке невнятный кукиш, норовя сунуть мне его под нос. Ухмылка не сходила с мертвого лица — поганец, избитый, прожженный насквозь святостью, черным колдовством цеплялся за крохи уцелевшей жизни.
Этого попросту не могло быть. Все мое нутро на пару с здравым смыслом противилось — этого попросту не могло быть! Не должно! Все, что умирает, должно убиваться точно так же, как все остальные! Даже дети Ада валялись кровавыми ошметками здесь на полу.
Отчаяние взревело вихрем. Злостно гогоча, будто змей, оно обвивалось вокруг меня, заполняя собой здравость мыслей.
Я рубанул наотмашь.
«Бритва Оккама» оказалась как никогда кстати, не зря я ее берег. Поток чародейства иссяк, стоило мне перерубить связующую нить меж ним и Псиной. Маг, еще недавно купавший нас в потоках своего самодовольства, вдруг изменился в лице.
Во мне он увидел свою смерть…
Глава 17
Егоровна подняла руку, словно прилежная ученица. Что спросит сейчас — выйти или идти отвечать к доске?
Я покачал головой, прогоняя злое наваждение: неуместные, глупые шутки спешили осадить голову, мешали думать и сосредоточится.
— Рояль, Рысев.
— Что? — Мне казалось, что за сегодняшний день…Или на улице уже вечер? В четырех стенах, без возможности выглянуть на улицу быстро начинаешь терять понятие дней, затем часов. Минуты, я чувствовал, были на очереди…
За сегодняшний день я исчерпал едва ли не годовой запас «чтоканий».
Егоровна потарабанила пальцами по крышке стола, словно изображая утонченную игру на музыкальном инструменте.
— Рояль, мой мальчик. Так зовут… нечто, что появляется из ниоткуда. Внезапное, спрятанное спасение. Пушка в женских трусиках, противоядие из ангельской крови. А главное, как вовремя и прямо кстати. Мне думалось, твой дружок-толстячок, вновь утопая в своих фантазиях, должен был поведать об этом термине.
Я все еще не понимал, какое это все имеет отношение к только что рассказанному мной.
— Как забавно получается, не находишь? Ныряешь в загробный мир, и тут же разом лишаешься части того, что умел раньше. Но родовой дар никуда не девается, а под самый конец ты умудряешься использовать то, что даровала тебе связь с твоей подручной. Я бы сказала «мистика» и пожала плечами. Или может быть, обвинила тебя во вранье. Так вот, Рысев, почему же я не хочу обвинить тебя во вранье?