Эфемерное зрение спешило расставить все точки над «и», стоило мне лишь моргнуть. Яркими, почти кислотными цветами оно выделяло свежие следы чужих эмоций. Розовая любовь, ухнувшая в карминово-алую страсть, была у торчащих буграми стогов сена. Где-то пунцовела ярость, зеленела девичья зависть.
И холодная, словно лед, решимость неслась нам наперерез. Тяжелым составом она пыталась нагнать нас — нить ее стремлений тянулась за нашей развалюхой.
Я едва не заскрипел зубами: как же можно было оказаться таким болваном? После разговора с Егоровной мне должна была прийти мысль, что она установит за мной слежку. И попытается в случае чего помешать.
Я уже представил, как, ухмыляясь, толстый Белый Свисток будет упаковывать меня в наручники, пройдется вожделенным взглядом по полуобнаженной фигурке Лиллит — и выпишет мне три тысячи штрафов. За все и сразу.
Уже назавтра я окажусь на страницах газет, где мой род макнут в грязь — и ведь есть за что!
Страх за репутацию, раньше неведомый мне, выскочил едва ли не из-за поворота, обуял с ног до головы, заставил вцепиться в руль.
Мне казалось, что я знаю, что увижу перед собой — громаду грузовика инквизаториев. Он врубит сирены, мазнет по автомобилю лучом прожектора и…
Чужая стремительность выскочила на нас чем-то невероятным и необузданным. Тяжелый грузовик инквизаториев был по сравнению с этой махиной лишь игрушкой. Его прятало чародейское заклинание, сейчас сошедшее на нет: словно сидящий за рулем бронированной дуры водятел хотел, чтобы я видел, что меня убьет.
А в том, что он собирается меня раздавить, не было никаких сомнений.
Броневик, перебирая колесами в воздухе, тяжело скрипя рессорами, перевалился через овраг, выскочил на дорогу. Выжатый до отказа газ заставил махину рвануться едва ли не с места.
Я не знал, что делать. Паника вытолкнула из меня здравый смысл, наперебой предлагая одну глупость за другой. Что, говорило оно, если начать вилять по дороге или рвануть в грязь бездорожья?
Последнее точно было отчаянной глупостью — броневик догонит нас в два счета, а жесть корпуса хрупнет, словно грецкий орех, под его напором.
Лиллит, чуть приоткрыв рот, все больше и больше отдаваясь на откуп охватывающему ее ужасу, взирала на несущийся прямо на нас ночной кошмар.
— Кто это, Федя? Кто?
Если бы я, мать вашу, только знал!
Броневик стремительно сокращал дистанцию. Мне казалось, что его тупая морда ухмыляется и просит лишь об одном: чтобы я продолжал в том же духе.
Иначе какая радость от победы, если жертва даже не сопротивляется?
Глава 8
На ум почему-то приходил пистолет. Что можно было сделать отобранным у Белого Свистка револьвером против этой брони, я даже представить не мог.