Она уходила, словно мрачная тень. Разодетая во все белое, казалась истинным мраком среди покосившихся крестов, провалившихся могил и зарослей бурьяна.
— Кто это был? Федя, ты меня слышишь?
Майка держала меня за руку, тянула на себя, а я все еще пытался прийти в себя после услышанного…
Глава 7
Егоровна откинулась на спинку стула. В ее представлении, конечно же, наш разговор выглядел иначе и звучал не столь враждебно, но спорить она не собиралась.
Улыбка вновь посетила ее лицо.
— Ты же все равно не послушал, Рысев. Знаешь, иногда я задумываюсь, существует ли отрицательный показатель интеллекта? Это не просто когда его нет, ведь надо от чего-то отнимать.
Я закусил губу с досады. Что тогда мной двигало? Заполучив подкласс кукловода, едва обучившись пользоваться классовыми способностями, я мнил себя манипулятором. Егоровне же было достаточно сказать мне пару слов, чтобы побежал исполнять ею же и задуманное.
— Мне еще тогда подумалось, что идиотов размером с тебя попросту не существует. Но, знаешь, тем вы, чужачки, и отличаетесь — вас очень легко поймать, прочитать, скатать в трубочку и сыграть на вас хоть мазурку, хоть канкан.
— Танец, — поправил я ее, кашлянув. — Это танцы.
— Одной песни ягоды, мальчик. Лучше скажи, неужели тебе первым делом, словно плешивому псу, пришло в голову взъерепениться? Взъерепениться, начать гавкать и бежать — даже не за тем мальчишкой, что дразнил, а лишь за его фантомом?
Я хотел покачать головой — нет, первым делом мысли у меня были совершенно иные. Но рассказывать о том, что было сразу же после похорон, не хотелось. А то, чувствовал, старуха сможет удавиться от зависти.
Я попытался натянуть на лицо издевательскую ухмылку, подобную той, которой она сама награждала меня.
Но на ее стороне был опыт…
* * *
Лиллит спала, дремала рядом Майя. Алиска искала собственный сон, надеясь найти его то на моей груди, то у меня между ног: все равно у нее получалось скверно.
Сумбур мыслей, который я пытался прогнать распущенностью, все никак не спешил выйти из головы. Напротив — вертелся, закручиваясь, выдавая кренделя, пробуждая внутри возмущение.
Обидно было за себя — словно слова Егоровны умудрились попасть в самую суть. Я знал, что она не права, но все же…
Обидно было и за Кондратьича. Старик был достоин похорон, где никто не посмеет устроить стычку — ни кулачную, ни словесную.
Родина наградила его сполна — не горожанин и не благородный, единственное, что предлагали человеку его положения, так это место в общей могиле.
Старые друзья по оружия не смели вступиться — Николаевич лишь разводил руками. Это там, в далеком прошлом, он герой, грудью не раз закрывший страну, а сейчас лишь хромой и старый дурень. Со связями, конечно, но у всего же есть пределы…