Я заскрежетал зубами от ее правоты. Стены, окружавшие меня в моем заточении, оказались самым паскудным. Несвобода давила на грудь, а одно лишь осознание, что где-то там бьются с нечистью все, кого я знаю, а мне приходится торчать в бездействии, заставляло впасть в пучины уныния.

Егоровна была права как никто другой. Наставительно поводив у меня пальцем перед носом, она продолжила:

— Не обманывай себя. Не обманывай меня. Скажи я тебе сейчас, что двери за моей спиной открыты, а выход свободен, ты рванешь еще быстрее, чем я успею договорить. Но это все маленькие, пустые мелочи, Федя. Потому что на моей памяти было несколько людей, смевших отказать ангелу в его просьбе. «Было» здесь не красивого словца ради, мальчик, подумай над этим. И приоткрой тайну, как тебе удалось сказать ей это заветное…

* * *

— Нет.

Она как будто не расслышала. Уставилась на меня в полном непонимании. Будто она предлагала мне все сокровища мира, а я взмахом руки избрал былую нищету.

— Нет, — повторил и покачал головой для пущей убедительности. В Славе играла самая настоящая гамма чувств, наверное, еще никогда прежде ее не обуревало столько эмоций разом. Она проглотила сказанное мной слово. Маска равнодушия на ее лице дрожала, обещая вот-вот дать трещину. Ангел вся обратилась в каменное изваяние.

— Славя? — окликнул я ее, но ответа не получил. Где-то внутри росло и ширилось осознание, что она лишь чудом держится, чтобы не приложить об меня свой невесть откуда появляющийся пламенеющий клинок.

Я отказывал девочкам. В былую молодость, тая надежды на собственные фантазии, они видели в них меня кто своим мужем, кто забавной игрушкой. Отец учил, что играть с женским сердцем себе дороже и лучше ставить все точки над «и» при первой же возможности.

Я отказывал женщинам. Уставшие, одинокие, лишенные мужского внимания, им казалось, что я их последний шанс. На ласку, нежность, заботу. Мать прекрасно дала в свое время понять, что эти готовы опутать сетями отношений: чаще им нужен хоть кто-то. Видимость счастья, клочок все еще тлеющей любви.

Я отказывал еще много кому — умение сказать другому человеку «нет» всегда служило мне хорошую службу.

Но никогда до этого не отказывал холодному, как лед, ангелу.

Она удержалась — и от собственных слез, и от желания ударить. Часто заморгав, натянула на лицо какое-то подобие улыбки, почти как самый простой человек, в момент вышла из неловкой ситуации.

У нее на языке сидела стая вопросов. Беспощадными дьяволятами они не давали ей покоя, требуя свободы. Спешили излиться словесным потоком на мои плечи.