У волнения Слави был черный, едва ли не обсидиановый цвет. Оно злой кляксой расползалось по всем остальным чувствам, угрожая вытолкнуть их, остаться лишь одной ей.

Волновалась она за меня.

— Ты не хочешь отсюда уйти?

— Прости? — Тут уже настало время удивляться мне самому. Часу не прошло с того момента, как мы оказались здесь, а она уже предлагает навострить отсюда лыжи.

Ясночтение проснулось во мне повинуясь одним лишь опасениям: что такого вокруг должна была увидеть ангел, что могло ее заставить волноваться за меня? Ничего подобного она не испытывала там, в загробном мире.

Она сделала невозможное — смущенно отвела взгляд. Еще чуть-чуть, подумалось мне, и она даже пустит стыдливый румянец на собственные щеки.

— Уйти. Отсюда. Из этого мира.

Еще никогда мне не предлагали умереть столь прямо и без обиняков.

— Мне кажется, я теряю нить разговора. Или ровным счетом ничего не понимаю.

Она вновь вернулась к себе прежней. Волнение уступило холодной расчетливости.

— Ты не из этого мира. Тебе не должно быть дела до того, как и что тут происходит. Я могу забрать тебя с собой.

— Убить меня хочешь?

— Разве тебе для того, чтобы попасть в преисподнюю из кабинета старухи, понадобилось умирать?

Она продефилировала мимо меня, призывно раскачивая бедрами.

— Что-то я не очень улавливаю твоей в этом всем выгоды.

— Ты против? — мягко и без всякого намека на разочарование вдруг переспросила она. Будто ровным счетом именно такого ответа и ожидала.

Я покачал ей головой в ответ.

— Ты, конечно, меня извини — я привык слышать об ангелах только хорошее. Но ты прямая противоположность тому, что пишут о твоих собратьях. Все прошлые разы у тебя была своя цель. Найти, обнаружить, уничтожить. Я был лишь болтающимся на ключах брелоком, приятным бонусом. В конце концов, ты всегда могла приятно провести со мной вечер. Не обижайся, что я насторожен подобному предложению.

— А если я скажу, что мне нравится проводить с тобой время? Что твоя… «инаковость» делает тебя особенным в моих глазах?

— И много людей расхаживает по закоулкам рая?

Она гордо задрала симпатичный носик, но предпочла не отвечать на этот вопрос…

* * *

Егоровна расхохоталась. Ее смех неприятно бил по ушам, заставлял ежиться. Чувство дискомфорта парило в воздухе, спеша лечь мне на плечи.

Заскрипев зубами, я откинулся на спинку стула, сложил руки в замок на груди. Как знал, что не стоило ей рассказывать про этот момент!

— Погоди-ка, Рысев, ты в самом деле хочешь сказать, что когда тебе предлагали спасение, то вместо того чтобы протянуть руку, ты принялся говняться изо всех сил? Сильно, ничего не скажешь. Если ты хочешь пискнуть, что это был протест, то я тебя разочарую — это в абсолютно сферической форме детский протест.