Я спрашивал у самого себя: а что же я, в конце концов, жаждал тут увидеть? Цветущие сады и виноградники? Играющий фонтан и белокаменность строения?

Кондратьич же говорил мне, что наш дом в лучшие-то годы выглядел как пристройка к дворцу Тармаевых. Сейчас я мог с уверенностью сказать: он если и врал, то не шибко.

Я обиженно жевал губы. Даже то, что сейчас возводилось, было в три, если не в четыре раза больше…

Уныние готово было горевать, ему ведь только дай повод. Не дожил Кондратьич до хором, ох не дожил.

Я скинул с себя хандру, глянул на медленно спешащее за горизонт солнце. Казалось, только недавно двинулись в путь, с утра, а уже пришли — и опускается вечер.

Хронометр упрямо твердил, что сейчас еще нет и шести часов. Солнце нехотя, но подчинялось октябрю, неспешно катясь за горизонт.

Ночная мгла, подступающая из зарослей кустов, норовила тем самым волчком из присказки ухватить за бочок нашу бодрость.

Получалось у нее даже лучше, чем мне хотелось бы.

Рысев был знатен родом, много чего умел, а утром так и вовсе научился новому. У него было молодое, крепко сложенное тело. Вот только оно не было готово к долгим переходам, привыкнув то к наличию кареты, то автомобиля.

Ноги нещадно гудели и обещали, что если я посмею сделать хотя бы шаг, они тотчас же отвалятся.

А я могу и дальше валяться и хотеть извести их в хлам.

Лиллит не шла — Лиллит висела на моих плечах грузом. По инерции она перебирала ногами, не желая сдаваться. Словно говорила, что раз я еще способен стоять на ногах, то и она тоже.

Ульяна смотрела на нас как на хлюпиков — ей такая нагрузка была не в новинку, а Славя и вовсе не понимала наших проблем.

Лиллит плюхнулась на первую же лавку, которая попалась ей на глаза. Деревенской девчонке было ровным счетом плевать, что дожди, поросль и грязь измарали дерево скамейки, а теперь еще и легли пятнами на ее платье. Словно для дорогого гостя, не желая ничего жалеть, девчонка готова была завалиться целиком и свернуться клубочком.

Тут-то, так и говорили ее оживившиеся, полные восторга глаза, и наступит ее маленькое счастье.

Я радоваться не спешил.

Смотрел на парадный вход как на врата в саму преисподнюю. Или в уныние, поправил меня здравый смысл. Запустенье голодной крысой накинулось на это место сразу же, стоило Кондратьичу увезти тогда еще Рысева-настоящего отсюда. Воображение рисовало запустенье скверной, склочной особой. Шипя и злорадствуя, она вытягивала из земли корни вековых деревьев: лишенные заботливой руки садовника, они спешили теперь оплести собой все и вся. Я и подумать не мог, что такое могло случиться всего за месяц. Здравый же смысл мне возражал и подсказывал, что это не за месяц — за годы. Разве Кондратьич не рассказывал, что стоило жене умереть, как Рысев-старший пустился во все тяжкие? Быть где угодно, лишь бы не дома. А лишних денег на прислугу в его карманах отродясь не водилось.