Наверное, только в кино так и бывает, потому что нам достался отпевала-самодур, старое, неприбранное кладбище и мерзкий дождь.

Не люблю похороны.

В мире сложно найти человека, которому они в самом деле были бы по нраву. Гроб, скорбь, опущенные руки и взгляд, так и вопрошающий у земли — что делать дальше?

Я просил прийти Славю. Просить ангелицу оказалась сложнее, чем искать зимой цветы — она во всем искала выгоду. Для себя или для своей ангельской клики.

Я знал, что она откажет еще до того, как увидел, а потому не удивился. Словно извиняясь, девчонка предложила взамен овладеть ее телом, но мне было точно не до этого.

Славя сказала, что не понимает людей, а я еще и самый непонятный на ее памяти. Я лишь кивал ей в ответ, обещая себе, что отнюдь путь в церковь для меня закрыт. Это потом мне в голову придет догадка, объяснившая ее поведение, а тогда я был крайне зол и взбешен.

Майя не находила себе места. Тармаев-старший, после того как я немного восстановился в правах перед Императором в «Ъеатре», оттаял. Мне казалось, что где-то во мне он вдруг разглядел перспективы для будущего замужества дочери. Рассматривать Рысева-опальника как кандидата в зятья? Что за бред?

А вот народного героя, пусть и не такого прямого, можно. В газеты мое имя не попало, но слухи, что черти, спешили к каждому на уста и в уши.

Сейчас девчонка стояла рядом со мной с отрешенным видом. Наше расставание в туннелях-под-мостом не прошло для нее даром: эфемерным зрением я видел, как в ней все еще вертится клубок обиды. Хотел отсечь, но не стал. Пусть хотя бы наши с ней отношения будут воистину честными, без вмешательства.

Алиска словно была где-то на фоне. То тут, то там — пока мы предавались скорби, надеясь утешить друг дружку в тесных объятиях, она парила от одного приказчика к другому. Заказывала гроб, поминальную службу, искала священника и место на кладбище…

Совесть подсказывала, что следует поймать ее позже за рукав, сказать спасибо.

Женька с Дельвигом тоже были тут — то ли в желании поддержать меня, то ли отдать последние почести старому солдату. А может, и то и другое одновременно.

Нас всех объединяло молчание. Говорят, что люди держатся меж собой на крепких швах диалога — так им легче достигнуть понимания. Сейчас же все было наоборот.

Священник вещал какую-то дичь, а мне вовсе не хотелось его слушать. Я замечал на себе его любопытствующий взгляд: с каких это пор барин столь сильно убивается по своему слуге? Иные видели бы в Кондратьиче расходный материал, я же ощущал в нем только друга.

Не унимаясь, священнослужитель спешил нас заверить, что все мы лишь мешки с мясом, гости на чужом, подаренном нам празднике, и однажды каждому приходит время уходить.