А мне казалось, старика оплакивает само небо. Разве может оно молчать, когда из жизни ушел такой замечательный человек?

Когда за нашими спинами остановился роскошный, шестиколесный «Маркграф», я встрепенулся. Интуиция била в набат, говоря о близкой опасности. Напряжение почти сошло на нет, когда приехавшим оказался всего лишь Орлов.

Не изменяя своему привычному стилю, он был одет как щеголь. Мне думалось, что я прекрасно знаю, чего он хочет.

Схватить меня за пуговицу мундира, улыбнуться и, склонив голову набок, потребовать реванша. Потому что ничья в дуэли — что такое ничья в сражении за честь?

Но даже он умел преподнести сюрприз.

— Зачем ты приехал? — Мой голос был сух и строг. Мне казалось, что Майка решит спрятаться за моей спиной, а вышло наоборот. Огненная дочь Тармаевых загородила меня от него, словно разделяющее пламя вражды. Чтобы ни один из нас не посмел сцепиться друг с дружкой за неосторожно брошенное слово.

Он выдохнул, вытащил платок из кармана, утер лицо. Дворецкий, а может быть, какой еще лакей едва заметной тенью стоял поблизости, держа над головой господина зонт.

Громила-костолом сидел в машине, даже не глядя в нашу сторону, красуясь свежим, подаренным ему Лиллит шрамом.

— Я приехал выразить тебе соболезнования, Рысев.

— Что?

Я то ли ослышался, то ли обознался. А может быть, все это очень изощренный способ подшутить и еще разок усмехнуться над моей потерей?

Нет.

Орлов был серьезен как никто другой. Он по-прежнему не готов был подать мне руки, но боль утраты… боль утраты он знал очень хорошо.

— Мы можем враждовать. Можем осыпать друг дружку ударами, оставляя на память о унижении синяки и ссадины, — проговорил он четким, хорошо поставленным голосом. — Но это вовсе не значит, что в нас не должно оставаться ничего человеческого Рысев. Дом Орловых здесь и сейчас готов оказать тебе поддержку и помощь с похоронами.

А благородство-то, оказывается, живет не только задиранием носа и напыщенным видом.

Есть в нем и иные стороны.

Я сдержанно, скорее, от удивления, чем от засевшей меж нами вражды, поблагодарил. В голове все еще были живы сказанные им тогда, после дуэли, слова.

Я не ведал христианских обычаев. Не знал, в какую сторону правильно креститься — по ту сторону жизни разумней было быть атеистом. Здесь же, где Бог лепит из людских страданий ангелов, а черти растут из земли прямо из твоих же собственных грехов, ни в чем уверенным быть нельзя. Священник за незнание большинства ритуалов смотрел на меня с какой-то смесью насмешки — не знаю почему, но ему отрадно было мое незнание.