Воля у нее и в самом деле была железной. Были ли среди аристократии иных стран те, кто умел все то же самое, что и Лиллит? Наверняка.

Но допрашивать при помощи них каждого засратого солдата никто бы не решился.

Найти внутри жестокости, стойкости, коварства и дикого, неизбывного желания жить хоть что-то, похожее не на солдатский обезображенный уклад было попросту невозможно. Связующие нити тщетно тыкались по сторонам, но ни добрых намерений, ни податливости, на которой можно было бы сыграть, не обнаружилось.

Девчонка отвернулась, а после плюнула мне прямо под ноги, высказывая мнение обо мне.

Взгляд острых буравящих глаз, насмешливая ухмылка на лице — как будто это не я копался в ее голове, а все ровным счетом наоборот.

Я сглотнул, глянул на часы. Времени у меня было не так уж и много. Через пару часов, если не раньше, здесь будут Белые Свистки, инквизатории, да бог весть кто еще. Сидящая же передо мной пленница делала вид, что у нее есть все время мира.

Ладно, сыграем на иных струнах: не зря ведь говорят, что наемник жаждет убивать за деньги, а вот за деньги умирать ему уже не по карману.

Я вернул ей ее же ухмылку. Взгляд смерти — до сих пор уникальная способность едва ли не болталась во мне без дела. Сейчас настал момент ей блеснуть во всей красе.

— Прекрати, — скривившись, потребовала девчонка. Поначалу ей казалось, что я лишь делано пучу глаза, но Взор Жнеца вгрызался в самую ее суть, играя с душой. Страх в ее душе, совсем маленький, крохотный, едва заметный под ногами исполинов выдержки и дисциплины сразу же попал в путы связующих нитей.

Теперь главное его хорошенько растянуть и…

— Прекрати! — Она взвизгнула, чувствовала, как теряет над самой собой контроль. Словно гоночный автомобиль, нырнувший в крутой вираж поворота с отказавшими тормозами.

Пробудившаяся легкая паника металась внутри сильного характера. Наемница чуяла неотвратимую опасность — чудовище, безликое-безобразное, обязательно поджидающее в конце коридора, умело прячущееся в тенях.

А идти надо, нельзя не идти…

— Меня зовут Ульяна! — едва ли не выкрикнула она. Зажмурившись, вцепившись ногтями в подлокотники, она покрылась холодной испариной.

— Вот видишь? Можешь же, когда захочешь. — Я не спускал с нее взора, стараясь не моргать. Внутри пленницы проснулось сладкое чувство вины — им так прекрасно упиваться за первые признания. Словно его пьянящий дурман мог завязать язык узлом, упреждая от последующих слов.

Я подавил чувство вины в зародыше. Приглушил, не давая опутать собой все мысли. Рубануть бы ее «Бритвой Оккама», да уж очень долго эта паскуда перезаряжалась — кто знает, где еще сможет сегодня пригодиться?