Я сломал Ульяну.

Сначала моя кровнорожденная подопечная лишь часто моргала глазами, оглядывая фигуру наемницы, силилась понять, где спрятался этот самый излом. Но стоило ей взглянуть сквозь призму эфемерного зрения, как она прикрыла рот ладонью.

Обещала со мной поговорить — на следующем привале. Я же, честно признаться, не знал, когда он будет — карта и все остальное остались в машине.

Надежда была лишь на ближайшие села: глядишь, кто из местных крестьян и решится указать, а то и вывести нас к старому поместью Рысевых.

Ульяна отвечала неохотно — как объяснить то, с чем столкнулся в первый раз? Словно одурманенная, она лишь мычала в ответ, не осознавая случившегося где-то внутри нее излома.

Она вдруг споткнулась, смешно завалилась в кучу опавших, осенних листьев — я же ожидал подвоха. Наемнице было стыдно за саму себя — неведомо, в скольких боях ей довелось проявить отвагу, а вот поди ж ты! Падает, спотыкается, словно не смотрящая под ноги неряха.

Чувство, что к нам приближается опасность укололо, заставило вздрогнуть.

— Федя? — Голос Лиллит неприязненно задрожал. Страх ядовитым змеем спешил заползти ей в душу. Мне и самому стало не по себе.

— Заткнитесь, — вдруг несвойственно ее новому поведению рявкнула Ульяна и вздрогнула от внутреннего напряжения. К нам приближалось нечто, предупреждения о ком не стоило столь вальяжно игнорировать…

Людожорца я представлял иначе. В голове почему-то бродили образы чудовищных, бродящих на двух ногах великанов. Кривые, косматые, с гипертрофированной головой и на тонких ножках — у воображения был свой взгляд на вещи.

Реальность оказалась куда разрушительней, чем мы могли себе вообразить. Вальяжно, словно на званом пиру, он вышагивал перед нами. Громадные лапы до поразительного мягко касались вороха давно опавших осенних листьев.

Голые деревья раскачивались на ветру, обретая жуткие очертания — будто одним лишь своим появлением зверь пробудил в нас глубокий, неизбывный страх.

Не ужас перед смертью, а нечто, выходящее за рамки нашего понимания. Словно вложенная в наши тела и умы память далеких предков.

Застывшие, не смеющие пошевелиться, мы взирали на него во всей красе. Гроза местных деревень походил на медведя — огромное, жирное тулово на толстых, когтистых ногах. Шерсть дыбилась, словно острая щетина.

Он как будто весь и целиком состоял из звездного сплетения. В ночной мгле, обучись эта бестия летать, его легко можно было бы спутать с вечерним небом.

Внимательные, изучающие глаза смотрели на нас как на законную добычу. Так ребенок смотрит на шоколадный батончик в своих руках, прежде чем впиться в него зубами.