Жалкий, ничтожный клубок. Понимаешь, о чем я, мальчик? Или мне произнести имя твоей первой слабости? Ты звал его как-то на «К» — честно признаться, у меня никогда не было желания запоминать имена черни, подобной ему.

— Его звали Кондратьич, — тихо, хрипло и до безумного серьезно проговорил я. Старуха самым подлейшим образом смела трепать его светлую память и предлагала мне с этим смириться.

— Именно. Ковылятыч. Так вот, твой Ковылятыч сейчас не греет свои косточки в глубинах преисподней, а вышел на улицы в поисках любимого барина. То ли хочет спеть ему еще раз осанну о любви, то ли прирезать — кто их, помутившихся рассудком от адской боли грешников поймет?

— Чего вы от меня хотите? — не без раздражения буркнул я. Дьяволица ухмыльнулась.

— О нет, мальчик. Хотела я от тебя раньше — чтобы ты держался подальше от дел своего отца. А ты, помимо прочего, умудрился натворить делов на ровном месте. Мы с тобой так сильно увлеклись. Давай я продолжу рассказывать то, что начала — а ты будешь умницей, сядешь и, наконец-то, захлопнешься. Я скажу, когда можно будет говорить.

Она доминировала. Куда там Менделеевой с ее жалкими потугами в издевательства? Егоровна оказалась впереди планеты всей и, судя по блеску желтых, с золотистым оттенком глаз, отдавать свои лавры никому не желала.

Но наш разговор ее явно утомил. Взбудораженная вначале, она жаждала говорить и говорить, сейчас же, излив свою дьявольскую душу в помоях оскорблений, ей желалось вновь вернуться к моему рассказу.

— Твой отец не сумел раскрыть нас до конца. Не то чтобы это сильно хоть что-то изменило, но подобные мне не любят вокруг себя ореола лишних проблем. Он стал лишней проблемой, а потому исчез. Я часто, повторюсь, мальчик, очень часто советовала тебе не совать нос куда не следует. Ты был страшным непослушником и только погляди, что с тобою сталось? Оказался в застенках инквизаториев. Может быть, ты уже сумел разгадать смысл своего заточения — я успела сказать достаточно. Ну а может быть, ты просто глуп не по годам, и мне придется все разжевать из твоего же собственного рассказа. Одно я могу сказать точно — еще до того как ты стал собой, мне хотелось, чтобы Рысев-младший исчез тоже.

— Он же был рохля-рохлей. Всеми травимый и…

Мои сомнения пришлись ей не по вкусу, но она проглотила их. Ответ на мои измышления будто уже сидел на ее языке.

— Всеми травимый и всеми любимый. Напомню, что Тармаева видела в нем мужчину еще задолго до того, как вылупился ты. На него же постоянно облизывалась ее подружайка, как там ее? Неважно.