— Ты… это… — он запнулся. — Ты чего? — Помылась, — сказала я. — Теперь твоя очередь. — Чего? — он уставился на меня с ужасом. — Воды много осталось. Раздевайся, залезай. — Не буду! — Будешь. От тебя пахнет так, что мыши в подвале сознание теряют. — Я не пахну! — Пахнешь. Лаэрт, — я повернулась к старшему. — Ты следующий. Поможешь мне воду сменить. Лаэрт медленно повернул голову. В его глазах читалось сомнение. — Не пойду, — сказал он тихо. — Пойдёшь. У нас чистой одежды мало, но я найду. Нельзя ходить грязными.Вернулась Марта. Увидела лохань, мокрый пол, меня с мокрыми волосами — и замерла на пороге. — Ты что устроила? — рявкнула она. — Всю воду извела! — Только половину, — сказала я. — Второй половины хватит мальчикам. — Мальчикам? — Марта всплеснула руками. — Они никогда не мылись перед сезоном дождей! Заболеют! — Не заболеют, если сразу вытереться и одеться в сухое. А вши и грязь — вот от чего болеют. Денег на лекаря нет — значит, надо не допускать болезней. Марта открыла рот, закрыла, снова открыла. Крыть было нечем. — Ладно, — буркнула она. — Но воду греть сама будешь. — Сама. Ники застонал. Лаэрт ничего не сказал, но когда я налила свежую воду, сам подошёл и взял ведро. — Я помогу, — сказал он. Я молча кивнула. Мытьё мальчиков было битвой. Ники орал, брызгался и пытался сбежать. Лаэрт терпел молча, стиснув зубы. Но в итоге оба были вымыты, вытерты и переодеты в чистую одежду, которую я нашла в старом сундуке. Когда они вышли на кухню, Марта только крякнула. — На людей стали похожи, — сказала я. — Заткнись, — буркнул Ники, но без злости. Лаэрт промолчал. Но когда я проходила мимо, он чуть подвинулся, уступая мне место у печи. На пару дюймов. Но это было больше, чем за все предыдущие дни. --- Вечером, когда дом затих, я занялась одеждой. В сундуке у Марты нашлись платья Джорджии — старые, ношеные, с чужого плеча. Я перебрала их одно за другим. Два повседневных, из грубой шерсти, оба мереные — видно, что перешивали не один раз. Одно выходное, тоже не новое, но из ткани получше. Их пока можно отложить — пригодятся позже. Сейчас главное — траур. Траурное платье было одно. То самое, чёрное, из грубой шерсти, что было на мне в день похорон. Я носила его все эти дни, и выглядело оно соответственно: мятое, с потёртыми манжетами, с тёмными пятнами на подоле. Но другого не было. Носить траур полагалось ещё долго, а значит, это платье — моя единственная одежда на ближайшее время. Я зажгла лампу, расстелила платье на столе и принялась за работу. Сначала отчистила