стонал: рана на руке воспалилась, и я боялась, что начнётся заражение. Рейн то приходил в себя, то снова проваливался в забытьё. Жар не спадал, рана сочилась, и я меняла повязки, пока от подола моего платья почти ничего не осталось. Я сидела рядом с ним в темноте, держала его за руку и говорила — о чём угодно, лишь бы он слышал мой голос. О доме, о Марте, о мальчишках, о том, как я впервые увидела море. Он иногда сжимал мои пальцы в ответ — слабо, но этого было достаточно, чтобы я знала: он ещё здесь. Я слушала звуки наверху. Пираты пили, орали песни, иногда дрались между собой. Их гортанный язык звучал резко и чуждо. По обрывкам фраз на общем — видимо, для команд — я поняла, что они идут к экватору. Значит, наш корабль всё ещё на плаву. Значит, шанс есть.На пятый день я услышала крики сверху. Кто-то заорал — я не разобрала слов, но по топоту ног и суете на палубе поняла: мы приставали к порту. Через час люк открылся, и в трюм хлынул свет — яркий, режущий глаза, почти невыносимый после пяти дней в темноте. Я зажмурилась и прикрыла лицо рукой. Когда зрение вернулось, я увидела пиратов. Они спускались вниз, волоча за собой остатки команды — тех, кто выжил после боя и пяти дней голода. Боцмана швырнули на кучу канатов, кока — в угол, матросов привязали к балкам снова. Все были живы — измождённые, слабые, но живые. Один из пиратов указал на меня и что-то резко сказал. Другой кивнул. — Ты, — сказал он на общем языке, грубо хватая меня за плечо. — На выход. — А остальные? — спросила я. Он не ответил. Просто потащил меня вверх по трапу. Я обернулась. Рейн лежал всё там же, на куче канатов, но глаза его были открыты. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было страха. Только решимость. — Я вернусь за тобой, — сказал он. Тихо, но отчётливо. Каждое слово давалось ему с трудом, но он произнёс их так, словно это была клятва. Я сжала его руку в последний раз. — Я знаю, — прошептала я. — Держись. Меня вывели на палубу, а оттуда — на берег. Порт был незнакомым. Жарким, пыльным, пропахшим пряностями и гниющими фруктами. Белые дома, пальмы, толпа на пристани — всё это мелькнуло перед глазами и исчезло, потому что меня грубо толкнули в спину. — Шевелись, — буркнул пират. Люк трюма захлопнулся. Там, в темноте, остались Рейн, боцман, кок, матросы — все, кто выжил. А меня вели куда-то вглубь чужого города, и я не знала, увижу ли их снова. Но он сказал, что вернётся. И я ему верила.

Глава. 22.Восточный базар.

Глава. 22.Восточный базар.

Меня вели через город, и я крутила головой, пытаясь запомнить дорогу, но очень скоро поняла: это бессмысленно. Узкие улочки петляли, как змеи, ныряли под арки, раздваивались и снова сходились. Белые стены домов слепили глаза, несмотря на пасмурное небо. Пахло пряностями, жареным мясом, сладким дымом кальянов и чем-то ещё — цветочным, тяжёлым, от чего кружилась голова. Пират, тащивший меня за локоть, ни разу не замедлился. Он явно знал дорогу. Мы миновали шумный базар — мелькнули ряды с фруктами, коврами, медной посудой, — и свернули в тихий переулок. Здесь было пустынно, только пара уличных торговцев жалась к стенам. Пират остановился у массивной деревянной двери с коваными петлями и постучал три раза. Дверь открылась. На пороге стоял толстяк. Настоящий толстяк — с огромным животом, который едва помещался в белоснежных шароварах, с круглым лоснящимся лицом и маленькими глазками, утонувшими в складках жира. Одет он был в просторную тунику, не скрывавшую, а скорее подчёркивавшую его габариты. Он оглядел меня с ног до головы, и его глазки довольно блеснули. Потом он что-то спросил у пирата на гортанном языке. Пират ответил. Толстяк кивнул, достал кошелёк и отсчитал монеты. Пират пересчитал, хмыкнул и ушёл, даже не взглянув на меня. Толстяк повернулся ко мне и сказал несколько слов. Я покачала головой: не понимаю. Он вздохнул и просто показал рукой внутрь. Я вошла. Внутренний двор ошеломил меня. Мы оказались в огромном помещении, напоминающем хаммам или богатый караван-сарай. Мраморный пол, арки, резные деревянные решётки на окнах. В центре — небольшой фонтан, вокруг которого на подушках сидели девушки. Много девушек. Я насчитала пятнадцать человек, не считая себя. Все они были разными. Светлокожие и смуглые, темноволосые и рыжие, высокие и миниатюрные — словно кто-то собирал коллекцию. Одеты они были в одинаковые восточные платья из лёгких, полупрозрачных тканей: шаровары, туники, расшитые пояса. На запястьях звенели браслеты, в волосах блестели монеты. Некоторые сидели молча, опустив глаза, другие тихо переговаривались, третьи плакали. Меня подвели к группе. Толстяк что-то приказал служанкам — те закивали и взяли меня за руки. Я не сопротивлялась. Пока не было смысла. Меня отвели в отдельную комнату — небольшую, с низким диваном, медным тазом и кувшином. Служанки ловко сняли с меня остатки моего траурного платья. Я стояла, чувствуя себя беззащитной, но они не делали ничего угрожающего. Просто мыли меня, поливая тёплой водой из кувшина, втирали в кожу душистое