Глава. 20.Море зовёт.
Рассвет был серым и тихим. Я вышла из дома, когда Марта ещё спала, а мальчишки только начали ворочаться в кроватях. Прощаться я не стала — слишком тяжело. Вместо этого оставила на столе записку: «Я уехала. Всё будет хорошо. Вернусь через два месяца. Мира знает, что делать. Марта, присмотри за мальчишками. Джорджия». До порта я добиралась кружным путём. Не через главные улицы, где меня могли заметить люди Катрана, а дворами, мимо огородов и покосившихся заборов — той самой дорогой, которой я шла в свой первый день в этом мире. Тогда я ничего не знала. Теперь я знала достаточно. Плащ с капюшоном скрывал лицо. Корзина в руке выглядела так, будто я иду на рынок. Никто не обратил внимания. В порту ещё было пусто — только грузчики начинали разгружать первые телеги. Я быстро прошла вдоль причалов к тому месту, где меня ждал Рейн. Он стоял у трапа и, увидев меня, молча кивнул. Без лишних слов. Я поднялась на борт, и матрос тут же убрал трап. Через полчаса мы уже выходили из гавани. Аш-Нарай остался за кормой — серый, сонный, ещё не знающий, что одна вдова только что исчезла у него из-под носа. Первые два дня были адом. Я думала, что готова к морской качке — в конце концов, я столько месяцев прожила у моря. Но одно дело стоять на берегу, и совсем другое — болтаться на волнах в деревянной скорлупе. — Как вы, леда Джорджия? — спросил Рейн, заглянув в каюту на второй день. — Прекрасно, — простонала я, вцепившись в край койки. — Море такое… живое. Я чувствую его каждой клеточкой. Особенно желудком. Он усмехнулся. — Это пройдёт. Дня через три привыкнете. — Три дня? — я застонала. — Я не доживу. — Доживёте. Я в вас верю. Каюта стала моим спасением. Маленькая, тесная, с узкой койкой и привинченным к полу столом — но здесь хотя бы не так качало. Я лежала, смотрела в дощатый потолок и мечтала о твёрдой земле. На третий день мне полегчало. Я выбралась на палубу, вдохнула солёный воздух и поняла: жить можно. Море вокруг было бескрайним — синим, с белыми барашками волн. Ветер наполнял паруса, матросы деловито сновали по своим делам, а я стояла у борта и чувствовала, как внутри что-то разворачивается. Свобода? Пожалуй. С едой всё оказалось хуже, чем я думала. На завтрак — каша. На обед — похлёбка из чего-то, что кок называл рыбой, но я не была уверена. На ужин — снова каша. Вся еда отдавала солью и дымом, а хлеб зачерствел уже на четвёртый день. Я терпела, сколько могла, но на пятый день не выдержала и пошла на камбуз. — Это что? — спросила я, заглянув в котёл. Там плавало нечто