— Как договаривались, Леонид Ильич… — Развёл руками начальник «кремлёвки». — Мы и так весьма затянули. Всё дела… дела…

— Галка, сходи погуляй! Мы быстро… — распорядился Леонид Ильич, и дочь послушно вышла из гостиной, закрыв за собой дверь.

Осмотр начался стандартно, но сегодня Чазов проводил его с удвоенным, а то и утроенным вниманием — слишком уж разнилось состояние «подопечного» с предыдущим осмотром. Поэтому сначала он попросил Брежнева снять спортивный костюм, и достал из чемоданчика, который принёс с собой, тонометр.

Его можно было и не приносить — тонометров в доме генсека хватало, но Чазов привык к своему инструменту. С ним было как-то спокойнее и привычнее. Манжета плотно обхватила плечо генсека — кожа Брежнева была дряблой и прохладной, но академик отметил, что её цвет стал немного светлее и даже розовее, словно кровоснабжение вождя улучшилось.

Евгений Иванович накачал грушу, слушая ритмичное шипение воздуха, и медленно стравил давление, вслушиваясь в тоны через стетоскоп. Тонометр показал сто двадцать на восемьдесят! Пульс — ровный, без экстрасистол и характерной для Брежнева аритмии.

Чазов моргнул, пытаясь понять, что он неправильно сделал, затем повторил измерение. Результат — тот же! Тряхнув головой, он переставил манжету, и ещё раз повторил измерение — но уже на другой руке. Результат был тем же — сто двадцать на восемьдесят — как у абсолютно здорового человека.

А ведь он-то знал, каким оно должно быть — давление Леонида Ильича. За пятнадцать лет работы с ним Чазов выучил его сосудистую систему не хуже, чем свою собственную. Рабочим, нормальным давлением пожилого Брежнева он считал «вилку» 140/90 — 150/90 мм рт. ст. Ну, никак не 130/85…

И это при том, что Генеральный секретарь в молодости перенёс несколько тяжёлых инфарктов, после которых его сосудистая система была сильно изношена атеросклерозом. Бляшки, сужения, потеря эластичности — всё, что полагалось человеку с таким анамнезом в семьдесят один год.

Но бывало и хуже. Намного хуже. Когда Брежнев злоупотреблял барбитуратами и транквилизаторами, в моменты сильного лекарственного опьянения его давление могло критически падать — ниже 100/60 мм рт. ст. Чазов не раз заставал генсека в таком состоянии: вялый, заторможенный, с полузакрытыми глазами, Леонид Ильич едва мог связать два слова.

Тогда Чазов тайком заменял его таблетки на безвредные «пустышки», надеясь мягко снять химическую зависимость. И каждый раз в его лечение вмешивалась какая-то медсестра Коровякова, которая умудрялась обходить все его предписания, доставая настоящие препараты из своих «потайных запасов».