А бывало и наоборот — в периоды волнений, крупных съездов или во время синдрома отмены, когда врачи пытались тихой сапой отменить барбитураты, у генсека случались гипертонические кризы. Давление взлетало до 180/100 мм рт. ст. и выше. Это сопровождалось сильными головными болями, тошнотой, мельканием мушек перед глазами — тогда медикам приходилось экстренно делать уколы, чтобы сбить давление до хоть сколько-нибудь приемлемого уровня.

Именно поэтому сосудистая система Брежнева находилась под таким жёстким контролем. Дежурные медики измеряли давление по несколько раз в день — утром, перед заседаниями Политбюро и обязательно на ночь. А сейчас… сейчас тонометр показывал то, чего не могло быть в принципе.

Сто двадцать на восемьдесят! Причём пульс был ровный, шестьдесят восемь ударов в минуту. Никакой тахикардии, никакой аритмии. Чазов медленно снял манжету, не сводя глаз с лица Брежнева.

— Ну что там, Евгений? — небрежно поинтересовался Брежнев. — Давление опять шалит? Просто Галка сегодня меня с утра разнервничала… Сейчас спокойно посижу минутку — и пройдёт.

Чазов не ответил сразу. Он смотрел на тонометр, затем на Брежнева, затем снова на тонометр. Его профессиональный разум отказывался принимать увиденное.

— Леонид Ильич, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы сегодня утром принимали какие-нибудь препараты? Снотворное или успокоительное?

— Ничего не принимал, Женя, — отмахнулся Брежнев. — Коровякова вчера приходила со своими таблетками — так я её выгнал. Сказал, что обойдусь без этой химии. Ты же сам говорил, что завязывать надо? И знаешь, что?

— Что?

— Правильно говорил! Голова, почитай, неделю не болела, да и чувствую себя нормально.

— Это просто замечательно, Леонид Ильич! — произнёс Чазов, продолжая осмотр.

Рефлексы на руках и ногах Брежнева отработали чётко. При тесте на координацию «палец-нос» рука не дрогнула. Ну вот ни капельки. А когда Брежнев встал, чтобы пройти по ковровой дорожке, шаг был твёрдым и уверенным, без привычного шарканья. Дыхание — глубокое, чистое, без сипа и одышки.

Чазов медленно выдохнул. Он достал из кожаного портфеля папку с анализами, открыл её и снова пробежал глазами цифры. Печёночные ферменты — в норме. АЛТ и АСТ не просто снизились до нижней границы референсных значений, они стабилизировались на уровне, который Чазов видел у Леонида Ильича разве что в середине шестидесятых годов.

Академик перелистнул страницу, затем еще одну и еще… Чазов медленно провел рукой по лицу, чувствуя, как внутри всё сжимается от полного профессионального недоумения. Это была не просто «положительная динамика». Это был полный, тотальный разворот биохимических и физиологических процессов. Организм Леонида Ильича, который годами методично разрушали седативные препараты, жирная пища, стресс и возраст, вдруг начал самовосстанавливаться с невероятной, почти фантастической скоростью.