Этот ублюдок Разумовский его унизил.

Растоптал. Размазал по стенке. Ткнул носом в ошибку перед умирающей старухой, как нашкодившего щенка тыкают носом в лужу.

Заставил читать вслух анализы, которые он должен был проверить сам. Заставил трогать эту отвратительную, восковую, пергаментную кожу. Заставил смотреть на этот проклятый шрам на шее — такой очевидный, такой заметный, что любой идиот, любой студент-недоучка увидел бы его с первого взгляда.

Но Денис не увидел. Не потрудился посмотреть. Он был так уверен в себе, так упоён предвкушением победы, что не стал проверять очевидное.

И Разумовский это использовал. Использовал мастерски, безжалостно, с хирургической точностью.

«Как лекарь ты сегодня облажался».

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Снова и снова. Снова и снова. Они жгли, как раскалённое железо. Они впивались в мозг, как ржавые гвозди.

«Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза».

Денис споткнулся и едва не упал, выставив руку и опёршись о стену. Голова кружилась всё сильнее. В висках стучала кровь — тяжело, гулко, как молот по наковальне. Во рту был странный привкус — металлический, неприятный, словно он только что облизал ржавую трубу.

Нужно было что-то съесть. Яблоки закончились, а до столовой идти далеко, и там люди, и нужно делать вид, что всё в порядке, а он не мог. Не мог сейчас притворяться и натягивать на лицо маску равнодушия и профессионализма.

«Сто минус семь».

Какого чёрта это было⁈ Какого чёрта Разумовский спросил его про эту дурацкую, детскую, идиотскую арифметику⁈

Девяносто три. Это же очевидно. Сто минус семь — девяносто три. Любой дебил знает. А минус ещё семь…

Денис нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Цифры расплывались в голове, путались, менялись местами. Восемьдесят шесть? Или семь? Или…

Это проба Крепелина… Но зачем он её проводил?

Да какая разница! К чёрту арифметику! К чёрту Разумовского с его дурацкими тестами и его дурацким самодовольством!

Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше, стараясь держаться прямо, стараясь не шататься, стараясь выглядеть нормально. С каждым шагом злость внутри него разгоралась всё сильнее, вытесняя головокружение, заглушая тошноту.

Злость была хорошей. Привычной. Она давала силы идти дальше, когда всё тело кричало «остановись, ляг, отдохни».

Калейдоскоп образов крутился перед глазами, подпитывая ярость.

Отец. Игорь Степанович Шаповалов, великий хирург, светило муромской медицины. Человек, который смотрел на родного сына с вечным разочарованием во взгляде. Который никогда не находил для него времени — всегда операции, всегда пациенты, всегда ученики. Который предпочёл чужих детей родному ребёнку. Который однажды сказал…