— Эспрессо достаточно.

Он кивнул и исчез за дверью. Шаги простучали по коридору и затихли на лестнице.

Вероника повернулась ко мне и посмотрела с выражением, в котором сдерживаемый смех наконец прорвался.

— «У меня раскалывается голова после перелёта», — повторила она, передразнивая мою интонацию. — Бедный Белов. Он сейчас принесёт тебе весь буфет на подносе. Вместе с буфетчицей.

— Зато у нас есть минут пятнадцать тишины.

— Жестокий ты человек, Разумовский.

— Целесообразный, — поправил я.

Я подал мысленный сигнал. Короткий импульс по нити привязки — как нажатие кнопки вызова медсестры: «Можно».

Фырк материализовался на пыльном столе с лёгким хлопком — маленький, рыжий, с прижатыми ушами и хвостом, обёрнутым вокруг задних лап.

Вероника шагнула к столу и погладила его пальцем по голове — нежно, между ушей, там, где у бурундуков самое чувствительное место.

— Вот ты где, — сказала она. — А я вчера весь вечер думала, куда ты пропал.

Фырк поправил деловито, с достоинством, хохолок и поднял на неё чёрные глаза-бусины.

— У меня, между прочим, есть такт, женщина, — произнёс он с видом обиженного дворецкого. — В отличие от некоторых двуногих, я знаю, когда нужно исчезнуть. Триста лет опыта. Ты бы ещё спросила, почему я орехи доел.

— Потому что ты бурундук, — констатировала Вероника.

— Потому что орехи были превосходные, — парировал Фырк.

Я позволил им ещё десять секунд перепалки, потому что Белов мог вернуться быстрее, чем ожидалось, а молодой подмастерье, увидевший говорящего бурундука на архивном столе, вряд ли сохранит рассудок.

— Ладно, пушистый, — сказал я. — Хватит светских бесед. Настраивай свои антенны. Ищи Ррыка. Нам нужно с ним поговорить.

Фырк кивнул. Весёлость слетела с него мгновенно. Он сел ровнее, расправил спину, прикрыл глаза.

— Тихо, — попросил он. — Мне нужна минута.

Я замолчал. Вероника тоже притихла, отступив на шаг. В архиве повисла густая тишина, и я слышал только гудение ламп и собственное дыхание.

Фырк сканировал астрал. Я чувствовал это. Бурундук тянулся мысленными щупальцами за пределы подвала и здания, в те слои реальности, куда Сонар заглядывает лишь краешком.

Он вздрогнул.

Резко, всем телом. Уши встали торчком, хвост распушился, глаза распахнулись, и по мысленной связи прокатилась волна.

Воздух в архиве внезапно стал тяжёлым. Пылинки в воздухе замерли. Просто остановились — висели неподвижно.

Время словно загустело, стало вязким, тягучим. Знакомое ощущение — я чувствовал его однажды, в операционной, когда Ррык остановил секунды, чтобы дать нам шанс спасти дочь Императора.