Я услышал, как она прошла в свой номер — смежный с моим, через общую гостиную, — как щёлкнул замок, как скрипнула кровать, и через три минуты наступила тишина.

Организм молодого лекаря, даже тренированный суточными дежурствами, имеет предел, и Лена до этого предела добралась ещё днём, а последние часы держалась исключительно на адреналине и профессиональной гордости.

Я сидел в кресле у окна.

За стеклом жил ночной Лондон — фонари, мокрый блеск тротуаров, красные огни такси на Брук-стрит. Номер «Кларидж» обволакивал меня тишиной и запахом дорогого дерева, и портьеры, тяжёлые, вишнёвые, были задёрнуты наполовину, впуская полосу света.

Я не спал. Не мог.

Григорий Филиппович Радулов.

Имя сидело в голове, как заноза — не болело, но ощущалось при каждом движении мысли. Я прокручивал разговор с Кромвелем, как хирург прокручивает запись операции, выискивая момент, в который что-то пошло не так.

Но у Кромвеля всё пошло «не так» с первой же фразы: «Вы так похожи на своего отца». Дальше — лавина. Этруски, Лукумоны, Древний Пакт, кровь проводников. И посреди всего этого — одна фраза, от которой лорд побледнел и оборвал себя на полуслове: «Он жил при дворе Английской короны, до тех пор, пока…»

До тех пор, пока — что?

Люди такого уровня — лекари с кровью древних жрецов, приближённые к британскому королевскому двору — не инсценируют собственную смерть без веской причины. Чтобы Григорий Разумовским стал Григорием Радуловым, чтобы переписать документы, создать легенду, забрать семью и залечь на дно в другой стране для этого нужна угроза. Реальная, смертельная угроза, от которой нельзя ни откупиться, ни отбиться.

От кого он прятался?

Серебряный знал. Разумеется, знал. Магистр-менталист, человек, который дозирует информацию как морфин — ровно столько, сколько нужно для контроля, ни миллиграмма больше.

Он отправил меня в Лондон, зная, что Кромвель может рассказать об отце. Может быть, рассчитывал на это. А может быть, надеялся, что не расскажет. С Серебряным невозможно отличить расчёт от случайности, потому что у него не бывает случайностей.

Я отпил воды из стакана на столике. Тёплая, безвкусная вода «Кларидж», и вкус её идеально соответствовал моему настроению.

Ладно. Отец жив. Отец — проводник, как Кромвель, как я. Отец прятался — от кого и почему, мне ещё предстоит выяснить. Серебряный ответит на вопросы, хочет он того или нет. Но это потом, в Москве, при личной встрече, глаза в глаза, когда некуда деться.

Сейчас меня занимало другое.

Если я — не уникальная мутация, не сбой в системе при переселении, не случайная аномалия, а часть древней, генетически обусловленной линии… Если Кромвель видел духов, и мой отец видел духов, и по всему миру разбросаны потомки Лукумонов, носители крови с Зовом — значит, я не единственный лекарь, способный работать в паре с астралом.