— Гениальный сукин сын, — поправил Коровин ещё тише.

Зиновьева хлопнула ладонью по столу — не от злости, а от решимости. Звук был резкий, деловой, и он переключил комнату из режима рефлексии в режим работы.

— Хватит, — сказала она. — Семён, за мной. Идём готовить хелатный раствор и промывать кишку Елизавете. У нас есть этилендиаминтетрауксусная кислота в лаборатории, хватит для первой дозы. N-ацетилцистеин — в аптечном шкафу, второй этаж. Двигаемся.

— Я иду к Штальбергу, — Тарасов перебил, и лицо его снова налилось краской, как будто кто-то повернул кран горячей воды. — Объясню этому аристократу, что он чуть не убил девку своей похотью.

Коровин поднялся. Тяжело, опираясь на стену, как будто за последний час постарел на десять лет.

— Я с тобой, — сказал он. — Чтобы ты дел не наворотил.

Тарасов дёрнул плечом — мол, обойдусь — но спорить не стал. Коровин шёл за ним по коридору молча, в двух шагах позади, как конвоир при буйном пациенте.

* * *

Переговорная была стеклянной — стены из закалённого стекла от пола до потолка, так что происходящее внутри просматривалось из коридора, как рыбки в аквариуме. Штальберг-старший и Штальберг-младший сидели по разным углам длинного стола, и оба выглядели так, будто прошли через мясорубку.

Тарасов вошёл без стука.

Дверь ударилась о стену, стекло задребезжало, и оба Штальберга вздрогнули — Альберт поднял голову, барон повернулся.

— Какого хрена вы творите, барон⁈ — Тарасов шёл к столу. — Вы чуть не убили девушку!

Штальберг-старший открыл рот, но Тарасов не дал ему вставить ни слова.

— Нельзя мешать экспериментальные успокоительные с приворотными зельями! — рявкнул он, и голос его заполнил стеклянную переговорную, отражаясь от стен, как эхо в пустой операционной. — Ваш швейцарский нейромодулятор вступил в реакцию с алхимическим субстратом в её кишечнике! Образовался полимер! Токсичный, летальный полимер, который выжигает ей кровь изнутри! Вы ей кишки сожгли, ваше благородие! Она полчаса назад пережила остановку сердца, потому что вы решили поиграть в алхимика!

Коровин стоял в дверях, перекрывая выход. Лицо его было неподвижным, как у сфинкса, но глаза следили за Тарасовым, оценивая дистанцию, готовясь перехватить, если хирург решит перейти от слов к рукам.

Барон медленно встал. Оттолкнулся от стола обеими руками, выпрямился, и Коровин заметил, что его колени дрогнули, прежде чем выдержали вес.

— О чём вы говорите, уважемый?.. — произнёс Штальберг хриплым голосом. — Я не давал ей никаких приворотных зелий.

* * *

Лондон.

Ордынская заснула в девять вечера.