Ника возникла рядом мгновенно. Я даже не услышал, как она подошла. Сработала боевая подготовка фельдшера, умеющего перемещаться по полю бесшумно.

— Поставь. На. Место, — сказала она тем ровным, стальным тоном. Ладонь легла мне на запястье не ласково, а фиксирующе, профессиональным хватом медика, забирающего опасный предмет у пациента. — Для этого есть грузчики. Ты на больничном.

— Ника, это коробка, а не холодильник.

— Мне неважно, что это. Тебе прописан покой. Это значит, покой. Ты будешь стоять вот тут, смотреть и командовать. Всё.

Грузчик, наблюдавший эту сцену, сочувственно хмыкнул и забрал коробку сам. Я остался стоять у крыльца, засунув руки в карманы.

Последняя газель разгрузилась к обеду. Рабочие получили расчёт и чаевые, попрощались и уехали, оставив нас втроём. Я, Вероника и Морковка в переноске, перед распахнутой дверью нового дома.

Когда мы приезжали смотреть его зимой, он казался угрюмым стариком — красный кирпич потемнел от сырости, покатая крыша пестрела ржавыми и серыми пятнами, а из щелей в деревянных рамах тянуло таким сквозняком, что Ника спрятала нос в шарф и выразительно посмотрела на меня. Я тогда сказал ей: «Это не развалина. Это крепость, которую запустили». Монолитный фундамент, стены в два с половиной кирпича из старого красного, пятьдесят лет — и ни одной трещины в несущих конструкциях. Дом строили люди, понимавшие, что такое запас прочности.

Теперь, в апреле, крепость ожила. Запущенный сад на двадцати сотках выбросил почки, узловатые яблони покрылись бело-розовой пеной, и заросли малины вдоль забора зазеленели так густо, что калитку пришлось открывать с усилием. С балкона второго этажа, куда я поднялся вчера вопреки Никиному запрету, открывался вид, за который риелтор мог бы накинуть ещё полмиллиона: Ока внизу, заречные луга до горизонта, и тишина, в которой слышно только воду и ветер.

Внутри всё по-прежнему требовало рук. Скрипучий паркет, проводка времён предыдущего императора, плесень в углу детской, дымоход с птичьими гнёздами, люстра в гостиной, державшаяся, кажется, на честном слове и одном шурупе. Сделку оформляли мучительно — арест на участке, опекунский совет, несовершеннолетний одарённый ребёнок прежних владельцев, — но Ника дожала. Сторговала с миллиона семисот до миллиона трёхсот и вытрясла из продавцов все бумаги до последней справки.

Дом стоил каждого потраченного нерва. Я это знал, когда впервые положил ладонь на кирпичную стену и почувствовал: здесь можно выдохнуть.

Я шагнул к двери. Ника загородила проход.

— Стой.

— Что ещё?