Ника появилась в дверях с блокнотом.

Блокнот был розовый, в клеточку, с наклейкой ромашки на обложке и торчащей из-за корешка шариковой ручкой. В этом блокноте Вероника Орлова планировала свадьбу. С такой же тщательностью и вниманием к деталям, с какой планируют эвакуацию раненых.

— Ты не забыл? — спросила она, присаживаясь на край стола. — Завтра в одиннадцать мы едем в салон. Мерить платье и твой костюм.

Свадьба через две недели.

Я вспомнил, как это произошло. В реанимации, через час после экстубации, когда голос ещё хрипел и глотать было больно, я повернулся к ней и сказал то, что пришло само, без обдумывания и взвешивания: «Я хочу пожениться быстрее». Ника посмотрела на меня, убрала мокрую прядь с моего лба и ответила: «Хорошо». Не «ты уверен?», не «давай подождём», не «ты под воздействием лекарств». Просто «хорошо». И на следующий день мы подали заявление.

Погорячился ли я? Нет.

Я люблю эту женщину. И я прагматик. Если меня убьют завтра, а в моей жизни это не фигура речи, а статистическая вероятность, я хочу, чтобы она была моей законной вдовой. Чтобы получила всё, что у меня есть. Без бюрократии с завещаниями и судебных разбирательств с дальними родственниками.

Романтично? Нет.

Практично? Да. Любовь, это когда ты думаешь о человеке не только пока жив.

— Помню, — ответил я вслух. — Тёмно-синий костюм, как договаривались.

Ника села рядом. Положила блокнот на стол, поверх пустой чашки с остатками чая. Посмотрела на меня внимательно, тем особенным взглядом, каким она смотрела, когда считывала моё настроение точнее любого ментального диагноста.

— Ты чего такой грустный? — спросила она. — Передумал жениться?

Я засмеялся. Искренне, от души тёплым, живым, настоящим смехом человека, у которого есть для кого смеяться.

— Не дождёшься, — я накрыл её ладонь своей. — Я думаю о другом. Серебряный со дня на день должен брать Архивариуса в столице. Операция Канцелярии. Большая, серьёзная, с привлечением сил.

Ника пожала плечами. Жест простой, бытовой, жест женщины, для которой столичные интриги, это дела далёкие и чужие.

— Ну и отлично. Пусть Канцелярия делает свою работу. Нам-то что?

— В том-то и дело, Ника, — я отпустил её руку и посмотрел в окно. — Я им ничем не смогу помочь.

Она нахмурилась. Хотела что-то спросить, но я покачал головой. Не сейчас. Она не стала настаивать. Поднялась, забрала блокнот, коснулась губами моего виска и вышла.

Шаги её простучали по коридору и стихли за дверью гостиной.

Я остался один.

Посмотрел на свою правую руку. Поднял ладонь, растопырил пальцы. Медленно и внимательно повернул кисть к свету. Рука была обычной. Пальцы слушались. Мышцы работали. Сила возвращалась с каждым днём, и через неделю-другую мелкая моторика восстановится полностью.