Потом он фыркнул. Расправил уши. Встряхнулся мелкой волной, сбрасывая усталость.

— Ну вот, — произнёс он с нарочитой небрежностью, в которой не удалось спрятать облегчение. — А ты: «сгорел, сгорел». Ничего у тебя не сгорело, двуногий. Просто замкнуло, это большая разница.

Он поднялся на задние лапки, упёрся передними в фолиант и посмотрел на запись Снегирёва. Перевёл взгляд на меня.

— Старик был прав, — Фырк ткнул лапкой в красное подчёркивание. — Резистентная спячка. Мозг отключил модуль, чтобы не рехнуться от перегрузки. Умная штука, этот ваш двуногий мозг. Иногда.

Я сидел на скрипучем стуле, в пыльном подвале, перед столом покойного профессора, и улыбался. Широко, глупо, по-мальчишески, улыбкой, за которую команда надо мной смеялась бы неделю.

Мне было плевать.

Сонар жив. Искра не погасла. Она тлеет где-то в глубине, за стеной защитного затухания, и сегодня я пробил в этой стене первую крошечную трещину. Через неё просочился один-единственный золотистый луч, осветивший контур стола на долю секунды, и этого было достаточно.

Достаточно, чтобы знать, что дорога обратно существует. Длинная, трудная, требующая ежедневных попыток, ежедневных провалов, но существующая. Реальная. Моя.

Реабилитация после инсульта. Заново учиться ходить.

Только вместо ног, Сонар. И вместо физиотерапевта, трёхсотлетний бурундук.

— Спасибо, — сказал я Фырку. Просто. Без иронии.

Фырк моргнул. Его мордочка дёрнулась, он явно собирался отпустить какой-нибудь ехидный комментарий, но передумал. Вместо этого опустил уши, отвёл взгляд и принялся усердно вылизывать переднюю лапку.

— Не за что, — буркнул он в лапку. — Мне самому интересно было. Чисто научный опыт.

Мы оба знали, что это неправда.

Из подвала мы поднимались молча.

Я шёл по узкой бетонной лестнице, Фырк сидел на правом плече, свесив хвост мне на лопатку, и тёплый, невесомый груз его маленького тела покачивался в такт моим шагам. С каждой ступенькой воздух становился чище, подвальная сырость отступала, уступая место больничной хлорке и кофейным запахам из ординаторской. За пожарной дверью открылся коридор первого этажа, залитый дневным светом из высоких окон.

— Ну что, домой? — подал голос Фырк, устраиваясь поудобнее. — К злой невесте и диетическому супу? У тебя, между прочим, режим. Покой, свежий воздух, восемь часов сна и никаких потрясений. Ника прописала.

Я остановился.

Резко, посреди коридора, так, что Фырк качнулся вперёд и вцепился лапками в ворот свитера.

— Нет, — сказал я.

Голос мой прозвучал иначе, чем в подвале. Твёрже и яснее. Глаза горели, я чувствовал это физически, чувствовал жар в скулах и переносице. Пульс стучал ровно и уверенно.