Пауза. Я слышал, как Фырк сделал несколько трудных, посвистывающих вдохов-выдохов.

— И вот когда я почти добрался до скорлупы, когда я мог уже рукой до неё дотянуться, мне встретился он.

— Кто? — хором спросили сразу несколько голосов. Кажется, Вероника, Семён и Тарасов.

— Двуногий, — произнёс Фырк. — мой двуногий.

Если бы у меня сейчас были лёгкие, подчиняющиеся мне, я бы вдохнул так, чтобы рёбра хрустнули. Лёгкие дышали сами, ровно, шестнадцать вдохов в минуту. Но внутри что-то опять ёкнуло.

— Он там был? — хрипло спросила Вероника.

— Был, — ответил Фырк. — Не в скорлупе. В каше. Болтался в ней, как семечко в студне. Даже не пытался выбраться. Я понял, что пока я пробивался снаружи внутрь, он пробивался изнутри наружу. Мы шли навстречу друг другу. Я с трещинки, он из скорлупы через ту же трещинку, только с другой стороны. И вот на этом месте мы и встретились.

Я тоже это помню. Смутно, как помнят сон через час после пробуждения: давление на трещину, щелчок, писк кардиомонитора, пробившийся через сенсорную блокаду. А потом. Звуки, голоса, и ещё что-то сверху, тянущее меня, обжигающее, золотистое.

— Я ухватил его, — продолжал Фырк, — за что смог. За… — он замялся, — ну, за его суть. За то, что у вас, двуногих, душой называется. Не знаю, как точно. Ухватил и потащил. Лена тянула меня, я тянул двуногого. И так мы втроём, одной цепочкой, поехали обратно.

— Через кашу, — уточнил Тарасов. Хирургу всё нужно точно.

— Через кашу. Потом через трещинку. Потом в скорлупу. Потом через лёд. И вот тут, — голос Фырка дрогнул, — вот тут, в последний момент, когда я уже почти вытащил двуногого назад в его тело, мне не хватило. У меня лапы начали разжиматься. Я чувствовал, как он выскальзывает, и ничего не мог сделать.

Пауза.

— И тогда пришёл толчок.

Тишина в палате стала плотной.

— Такой сильный, что меня вынесло наружу, как пробку из бутылки. Вся льдина, вся каша, вся трещинка. За одну секунду. Меня выбросило обратно в материальный мир, а двуногий, он остался в своей скорлупе. Наполовину. Сердце его у вас завелось, я слышал. Дыхание пошло. Но сознание его… оно там где-то между. Не в каше уже. Но и не у вас.

— Где он? — тихо спросила Вероника.

— В скорлупе, — ответил Фырк. — Мы загнали его обратно. Мотор работает, но двуногий сидит там, как в консервной банке. Слышать может, слушать, скорее всего. Выйти нет.

Точно. Именно такой я сейчас. Трёхсотлетний дух всё понял правильно, несмотря на отсутствие медицинского диплома.

— Ему больно? — спросила Вероника. Голос её снова дрогнул.

Фырк помолчал.