— Ему страшно, — ответил он наконец. — Не больно, нервные пути не работают и не чувствует ничего, а страшно. Я сам в какой-то момент там чуть с ума не сошёл, а я дух.

Страшно было, Да, Фырк. Но теперь уже меньше. Потому что я слышу вас всех. Потому что понимаю: снаружи мои. И они не отступили.

— А лёд? — спросила Зиновьева. Деловито, чётко. — Что со льдом?

— Треснул, — сказал Фырк. — Мы пробили в нём коридор, пока тащили двуногого. Но сам лёд никуда не делся. Он стоит вокруг его скорлупы, как стоял. Живой. И щель, через которую мы прошли, уже начала заклеиваться. Я чувствую это по нити.

— Значит, — медленно произнесла Зиновьева, — если его сейчас не вытащить из этой скорлупы наружу, лёд затянет щель и он останется там навсегда? Запертым? С работающим сердцем, но без сознания?

— Примерно так, — тихо подтвердил Фырк.

Вот и приговор. Сформулирован вежливой девушкой-диагностом, озвучен трёхсотлетним духом, услышан мной через парализованный череп.

«Останется там навсегда».

Если быть честным, ко мне это слово подступало последние сутки. Я чувствовал, что если не вылезу через блуждающий нерв, через что угодно, то это «навсегда» меня придавит. И теперь оно произнесено вслух.

Ладно. Поговорили.

Что дальше, ребята? Я слушаю.

Тишина после слов Зиновьевой длилась секунд пятнадцать.

Я слышал, как кто-то из команды, нервно и с треском перебирал пальцами пластик стаканчика. Кажется это был Семён. Слышал, как Ордынская едва слышно и сдержанно всхлипнула один раз. Слышал, как Тарасов выдохнул. Длинным, ругательным выдохом через зубы. Без слов.

А ещё я услышал себя. Точнее, отсутствие себя.

Я не мог моргнуть.

Я мог подумать и думал. Мог услышать и слышал. Мог вспомнить, мог анализировать, мог построить в уме дифференциальный ряд и выбрать из него наиболее вероятный сценарий. Но моргнуть не мог.

Проверил. Напряг то место, где у меня веко. Послал сигнал по отводящему нерву, по всей цепочке. Ничего. Мышцы не отвечали. Не отказывали, их просто не было на том конце провода.

И вдруг, впервые за эти бесконечные часы, я понял, что чувствую что-то за пределами рассудочного. Понял, что у меня в том месте, где раньше жила хирургическая выдержка, там сейчас ком.

Тёплый, горячий, мешающий дышать. Если бы у меня работали слёзные железы, я бы плакал. Я бы просто лежал и плакал. Без гримас, и всхлипываний, как плачут запертые в теле.

Они меня вытащили.

Фырк, Ордынская, Коровин, Вероника, Тарасов, Зиновьева. Семен. Они полезли за мной в то место, куда нормальные люди не лезут. Мой дух-бурундук чуть не остался в астрале навсегда. Моя биокинетик-ординатор удерживала его на одной жилке своей неотрегулированной Искры. Старый фельдшер без всяких оснований отдал до капли всё, что у него было магического, напёрсток Искры, который он копил жизнь.