Ох, Саша. Ты замечательная.
Я понимаю, как ей сейчас тяжело. Признать, что не справляешься, это для Александры Зиновьевой примерно то же, что для боевого офицера сдать оружие. Но она это сделала. И это, возможно, важнее всех её прошлых диагнозов вместе взятых.
Тарасов молчал. Я слышал, как он дышит, тяжело и неровно.
— Значит, — произнёс он наконец, — у нас два узких места. Астральное и медикаментозное. С астралом поможет Серебряный. А с медикаментозом?
Зиновьева не ответила сразу. Я понял по этой паузе, что у неё есть ответ, но она не хочет его произносить. Потому что ответ ей неприятен.
А я уже догадался. Я ведь тоже диагност. И я знаю только одного человека в империи, чьё клиническое мышление работает настолько же нестандартно и гениально, как моё собственное. При этом, оно лежит совершенно в другой плоскости, в плоскости токсикологии и биохимии, с которой я сам имею дело только от случая к случаю.
Одного. Во всей империи.
И я от этой догадки чуть не произнёс имя вслух. Мысль сильно толкнулась изнутри. Но язык по-прежнему молчал.
Саша, произнеси. Произнеси сама. У тебя получится.
— Я знаю только одного человека, — начала Зиновьева медленно, — чьё клиническое мышление работает так же гениально и аномально, как у Разумовского. Один на всю страну. И он…
— Денис Грач, — перебил её Семён.
Коротко. Без колебания. Молодой ординатор озвучил то, что висело в воздухе, как висит дым над догорающим костром.
— Да, — после паузы согласилась Зиновьева. — Денис Грач.
Молодец, Семён. Я горжусь тобой тоже. Только что ты произнес вслух имя человека, которого Зиновьева не может терпеть. А она подтвердила. Потому что ей важнее правда, чем своё отношение.
А потом я услышал Тарасова. И Глеб выдал такую характеристику, которая хорошо передавала общее отношение команды к Грачу.
— Этот, — Тарасов тяжело выдохнул, — этот надменный шнурок. Да он нас всех тут за людей не считает! Вы забыли, как он в прошлый раз Елизавету ловил? Вытирал руки, пока у девчонки сердце останавливалось! Никакой тебе человеческой реакции! Робот в халате!
— Не робот, — тихо поправила Ордынская. — Просто у него эмпатический режим отключён. Дефект. Или защита.
— Мне без разницы, — отрезал Тарасов, — дефект или защита! Он за пять минут поставил диагноз, который полдня не могли поставить мы, и при этом вёл себя так, будто мы его прислуга! Я его до сих пор простить не могу!
Вот он, Тарасов, во всей красе. Прямой, упрямый, с уязвлённой хирургической гордостью, которая у Глеба обычно зашивается в один глухой шов.
Пауза. Кажется, Тарасов прошёл по палате ещё раз. Потом глухо, сквозь зубы, произнёс: