— Какая половина? — спросил Семён.

— Астральная. — Зиновьева сделала паузу. — Серебряный умеет работать с ментальным льдом. Он разберёт капсулу изоляции, восстановит астральное присутствие Ильи Григорьевича в собственном теле. Допустим. Я ему верю как специалисту.

— И?

— И это ещё не выведет его из локд-ина, — голос Зиновьевой стал жёстче. — Глеб, Семён, слушайте меня. Илья Григорьевич был отравлен физически. Не только магически. Эрготамин с алхимическим катализатором прошли по его мозгу, как паяльная лампа по тонкой проводке. Сожгли миелиновые оболочки в моторной коре. Нейронные связи между центром и периферией разорваны. Не в одном месте, а сразу во многих. Это не точечный удар, это диффузное поражение.

Слушаю, Саша. Слушаю внимательно. Потому что ты сейчас, возможно, единственная в этой палате, кто правильно ставит диагноз.

— Мы, — продолжила Зиновьева, — сняли острый вазоспазм нитропруссидом. Мы разорвали тромбогенный каскад гепарином. Мы не дали сосудам мозга окончательно заблокироваться. Фырк перезапустил сердце. Это всё работа, которую мы сделали. Всё хорошо. Но метаболизм в моторной коре застопорился намертво. Нейроны живы, но разговаривать между собой не умеют. Между центральной мыслью и периферической мышцей провал. И менталист, сколь бы магистр он ни был, этот провал не уберет. Ментальная магия не ремонтирует миелин.

Тарасов зарычал.

— Саша! Мы и так влили в него всё, что можно! Что ты предлагаешь⁈

— Я не предлагаю, Глеб, — ответила Зиновьева, и впервые в её голосе прорезалось то, чего я от неё никогда не слышал. — Я говорю, что не знаю. Моей квалификации не хватает. Я не справляюсь.

Тишина.

— Я диагност, — продолжила она, и слова шли из неё с трудом, каждое, как вбитая в землю свая. — Я хороший диагност. Но то, что сейчас нужно Илье Григорьевичу, это не просто диагностика. Это нестандартная нейропротекция на грани фола. Уникальный протокол, в котором нужно на шахматной доске разыграть комбинацию: чем блокировать метаболический каскад, чем разогнать митохондрии, чем защитить ствол от гипоксии, причём всё одновременно и в обход стандартных схем. Это уровень Ильи Григорьевича. Это его клиническое мышление. А его у нас нет.

Она помолчала. Голос её дрогнул. Впервые за время, что я её знал, он дрогнул по-настоящему, без театральности.

— Мне нечего ему влить, Глеб. Я просчитала всё, что могла. Мы уткнулись в стену. Если бы сейчас здесь лежал любой другой пациент, я бы признала поражение и готовила бы семью к худшему. Но это Илья Григорьевич. И я не имею права признавать поражение.