Святой отец дергается, пытаясь освободить конечности, но его руки и ноги крепко привязаны к кровати веревками.
– Сделай погромче, любимый! – восклицаю я. – Заценим вкус ксендза Бенедикта!
Запрыгиваю на кровать и начинаю танцевать. Ян стоит возле кровати и восхищенно смотрит на меня.
– По-моему, очень по-христиански! – ору я.
Песня заканчивается, и мне приходится остановиться. Дыхание сбилось. Я опускаюсь на колени рядом с распластанным на кровати мужчиной и беру его лицо крупным планом.
– Узнали меня? – спрашиваю у него.
Его глаза распахиваются.
– Конечно, узнали, – говорю я. – У меня запоминающаяся внешность.
Он стонет.
– Не надо, не тратьте силы. Сейчас я все объясню. – Провожу пальцем по колоратке, этот воротничок – единственный предмет одежды, который мы оставили на нем. – Ваш затылок может немного побаливать, простите за неудобства. Пришлось отоварить вас битой, чтобы вы не сопротивлялись. А еще вам может быть немного прохладно. Это потому, что вы без одежды – так сказать, чтобы быть обнаженным перед Богом во время исповеди. Вы ведь хотите исповедаться, отец Бенедикт? Хотите покаяться перед ним в своих грехах?
Священник дергается с удвоенной силой, но веревки крепки. С моими нервами сложнее: я едва удерживаюсь, чтобы не облить его бензином и не поджечь.
– Помните, вы называли меня юной грешницей? Говорили, что я соблазняю вас, словно дьявол.
Он мотает головой.
– Конечно, помните. – Я смотрю на него не через глазок камеры, а прямо в лицо. – Садовые ножницы или кусачки по металлу?
Тот начинает биться в истерике, и я улыбаюсь.
– Ну-ну, и то и другое – отличный инструмент. Надежный. – Я оборачиваюсь к Яну: – Что бы ты выбрал, дорогой?
– Честно? – усмехается Ян.
– Ну конечно.
Он берет в левую руку кусачки, а в правую здоровенные ножницы, смотрит на них по очереди и пожимает плечами.
– Слишком гуманно. Чик, и палец долой. Быстро и аккуратно. – На его лице рождается садистская улыбка. – Я бы предпочел небольшой топорик. Размахнулся и…
Святой отец дергается и визжит, словно свин.
– Мне нравится твой вариант, – говорю я. – А что бы выбрали вы, ксендз Бенедикт?
Его стоны – услада для ушей. Такие мучительные, протяжные. Одно удовольствие их слушать, аж мурашки бегут.
– Так сколько их было? – наклоняюсь я над его лицом.
– Мм! – мычит он.
– Парней и девчонок из приходской школы.
– Мм!
От него воняет потом. Люди всегда очень сильно потеют от стресса.
– Я нашла эти фотки в шкафу, – беру с тумбочки стопку полароидных снимков и высыпаю на него. Карточки разлетаются по кровати, несколько прилипает к его мерзкому, жирному телу. – Что бы на это сказал Иисус?