– Что происходит? – спрашивает монахиня, прибежавшая на шум.
Но, увидев нож в его руке, отшатывается к стене.
– Вы свободны! – кричу я.
Девушки толпой выбегают из спальни, бросаются на улицу и разбегаются кто куда. Даже не представляю, как далеко они успеют убежать под таким ливнем.
– Это он? – спрашивает Злота, бросив на Яна восхищенный взгляд.
Я киваю, а затем крепко обнимаю ее и остальных подруг.
– Самая короткая дорога во Фромборк тянется вдоль леса, – говорит им Ян. – Главные ворота открыты. Удачи.
В коридоре собирается все больше монахинь, а мне не хочется, чтобы он прирезал кого-то из них, поэтому я тяну его за рукав. Злость в его глазах при взгляде на меня меняется на покорность, и он опускает нож. Я беру его за руку и вывожу из здания под причитания сестер. Небо разрывают гром и молнии, а мы бежим, продираясь сквозь мутную пелену, к воротам, а оттуда дальше – в никуда.
Приподняв капюшон, я вижу, как два десятка девушек разбегаются в стороны: кто в поле, кто в лес, кто к дороге, надеясь поймать в этой глуши попутку. Смотрю и понимаю, что мы дали им на самом деле совершенно ничтожный шанс вырваться. Те, кто посильнее, доберутся до Фромборка и сумеют спрятаться, остальных вернут в приют – если не полиция, то их же собственные родители. Часть из них смирится с судьбой, другие сойдут с ума, а третьи, приняв послушание, станут такими же садистами и будут измываться над бедными девушками, преданными семьей и оставленными в этой дыре без связи с внешним миром.
Нужно было сжечь этот чертов монастырь. Перебить всех его обитателей. Нужно было…
Я оборачиваюсь, бросаю взгляд на огни приюта и вдруг испытываю колоссальное облегчение. Желание отомстить никуда не исчезает, но постепенно притупляется – чем дальше мы уходим от этого зловещего места, тем легче мне становится дышать.
– Сюда, – Ян уверенно направляет нас в лес.
Здесь, под кронами деревьев, дождь не так беспощаден. Почва под ногами проседает при каждом шаге, воздух пахнет прелой листвой и хвоей. Никаких тропинок, мы просто продираемся сквозь тьму. Я следую за Яном и не задаю вопросов. Мне так спокойно, словно не мой самый страшный кошмар ведет меня сквозь лесную чащу в неизвестность.
Я почему-то знаю, просто знаю, что мне ничего не грозит, пока я рядом с ним. Хотя, возможно, это такое же обманчивое чувство, какое бывает у дрессировщика, который кладет голову в пасть тигру: он просто надеется, что сегодня киса не голодна, что киса достаточно привязана к нему и ей можно доверять. Но киса – все еще жестокий дикий зверь, который, почувствовав голод или охотничий азарт, легко перешагивает границу между «мой хозяин» и «мой обед».