— Нейра… — тихо проговорил Скорпион. — А я‑то всё думал, почему она так отличается от остальных проекций.

Скорпион поднялся и прошёл к бару. В задумчивости плеснул в бокал вина, пригубил — и тут же отставил, будто вкус напитка вдруг стал ему противен. Он остановился у окна, глядя на огни фонарей и ярких вывесок.

— Что было дальше, Эля? — тихо спросил он, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, как будто каждое слово приходилось выталкивать из груди.

— Потом командор мне сказал, что наши с тобой дальнейшие сеансы больше не требуются. Что я отстранена, и моя работа с тобой закончена. Я настаивала на встрече с тобой, но командор был категоричен и непреклонен. Он сказал, что тебя ждёт изоляция. Полная. В защищённых камерах сектора 0‑Х. А если и это не поможет, то у него есть протоколы для крайних мер…

Эля обхватила себя руками, будто пыталась удержать внутри тепло, которое стремительно утекало.

— Я тогда очень за тебя испугалась, — прошептала она. — Это камеры с нулевым энергообменом, где любая форма жизни медленно угасает. А «крайние меры»… ты и так понимаешь, какие. Он втолковывал мне, что я не до конца понимаю масштаб угрозы от тебя. А потом он якобы смилостивился и сказал, что наденет на тебя специализированные высокотехнологичные ограничители, которые заблокируют твою энергию.

Скорпион выпрямился, постоял немного, а затем вернулся и сел на стул напротив неё.

— Я знаю об ограничителях всё, — тихо произнёс он и посмотрел на свои руки. — Знаю, как они гасят импульс ещё до того, как он родится. Как выжигают саму возможность почувствовать лирран — не как силу, а как часть себя. Знаю, как тишина внутри становится тяжелее крика.

Он на секунду замолчал, будто прислушивался к этой самой тишине, к тому, как она давит на виски, как стягивает грудь стальным обручем.

— Это не просто блокировка, — добавил он чуть хрипло, словно слова царапали пересохшее горло. — Это как если бы тебе отрезали голос, но оставили слышать все звуки мира. Ты всё понимаешь, всё чувствуешь, а ответить не можешь.

Эля посмотрела на ограничители с ужасом, понимая, какой ценой ему приходилось держаться.

— Но… неужели с ними ни капли не легче?

Он молча посмотрел на неё — долго, пристально, будто взвешивал каждое возможное слово и решал, имеет ли она право заглянуть за эту дверь, за которой пряталась его боль. В его взгляде читалась внутренняя борьба: говорить ей или нет. И наконец, словно сломав внутри себя какой‑то засов, он решился ответить:

— Они полностью пресекают возможность неконтролируемого выброса энергии. Но это не спасение, а клетка иного рода. Одновременно они лишают меня способности высвобождатьлирран так, как я делал это на рингах или иными доступными мне способами, — он чуть сжал пальцы, словно пытаясь унять фантомное напряжение в мышцах, будто тело всё ещё помнило, как должно двигаться, как должно рваться вперёд. — Энергия никуда не исчезает. Она накапливается внутри, давит, жжёт, ищет выход — и не находит. Это как стоять в эпицентре бури и знать, что стоит лишь чуть ослабить хватку, и тебя разорвёт на части.