Задняя дверь — деревянная, обитая когда-то жестью, теперь жесть отошла бахромой. Замок — старый, врезной,. Гвидо подошёл к двери, оглянулся на меня. Я кивнул. Он стянул правую перчатку, достал из внутреннего кармана плоскую кожаную обмотку с инструментом, выбрал две тонкие железки. Присел на корточки.

Я стоял спиной к нему, лицом ко двору. Смотрел на просвет между домами. Бдил. Или проще говоря, стоял на шухере. Слышно было, как Гвидо тихо-тихо постукивает железками внутри замка. Чик. Чик. Чик-чик. Замок щёлкнул.

— Готово, — выдохнул он.

Внутри было темно и тепло. Тепло от человеческого жилья — тот особый домашний дух, который ни с чем не спутаешь: еда, тела, дыхание… Длинный темный коридор уходил вглубь. Слева и справа — двери. Из-под одной пробивалась полоса жёлтого света.

Мы вошли. Я аккуратно прикрыл дверь за собой — не до защёлки, чтобы не щёлкнула. Достал из-под куртки револьвер. Гвидо вытащил свой. Двинулись по коридору, ступая на внешнюю сторону стопы — так половицы не скрипят.

За первой дверью кто-то двигал кастрюли. Звякнула крышка. Женский голос проворчал что-то по-французски — креольский говор, певучий, с глотанием окончаний.

За следующей плакал ребёнок. Тонко, безнадёжно, с теми длинными паузами, когда младенец набирает воздух, чтобы заплакать снова. Кто-то качал его и тихо приговаривал.

Дальше — приглушённое радио. Бубнил мужской голос, рекламировал какое-то страховое агентство.

Запахи менялись с каждым шагом. Жареная рыба. Подгоревшее молоко. Табак.

Здесь жили люди. Бедные люди, забытые городом, в доме, который для всех остальных был «заброшенным». Те самые жильцы, которые платят наличкой невидимому хозяину и не задают вопросов. И вопросы которым тоже задавать не стоит — ответ могут выдать свинцом.

Мы прошли коридор насквозь. В конце его — короткий поворот, узкий тамбур и фронтальная дверь. Толстая, с матовым стеклом в верхней половине. На стекле — изнутри — кто-то прилепил выгоревшую открытку с Девой Марией.

Я приложил ухо к двери. Слышент низкий, басовитый смех. Кто-то сказал что-то, ему ответили — слов не разобрать. Потом опять смех.

Я отступил. Поднял револьвер дулом вверх, левой рукой осторожно повернул защёлку замка. Она пошла туго, заскрипела на половине пути — я остановился, выдохнул, нажал нежнее. Дальше пошло мягко. Щёлк. Открылся.

Приоткрыл дверь — на палец. На два.

В лицо ударил мокрый снег. И запах горелого дерева из бочки — близко, совсем близко.

Веранда тянулась передо мной — длинная, дощатая, с провисшими перилами. Сразу за дверью — половик, мокрый, заваленный снегом. Дальше — доски, припорошенные белым. Во дворе, после веранды, шагах в семи, стояла та самая бочка. Огонь в ней плясал, выбрасывая жёлтые языки. Над бочкой висел пар от мокрых курток. Трое стояли спиной к нам — грелись, передавали бутылку.