Снег шёл зарядами. Когда заряд накатывал, видимость падала до вытянутой руки. Когда отпускал — на секунду открывалась картина: бочка, спины, отблески огня на чёрной коже одного, на смуглой — другого. Потом снова белая стена.

Я аккуратно отступил на полшага, чтобы меня не было видно от бочки, и стал считать окна.

Слева от двери — окно. Справа от двери — окно. Оба выходили на веранду.

Я замер.

Дик сказал: «Третья доска от окна». От какого⁈ Он не уточнил. Давай, разбирайся на месте…

Левое окно или правое?

Я скользнул взглядом по доскам веранды. От левого окна вправо: одна, две, три. Третья доска — длинная, тёмная, с выпавшим сучком ровно посередине. От правого окна влево: одна, две, три. Тоже длинная. Тоже тёмная. Без сучка, но с двумя гвоздями, вбитыми накрест.

Две доски-кандидата. Между ними — метра три веранды. И сразу после — бочка с тремя джентльменами, которые встретят нас не хлебом и солью.

Я тихо выдохнул, прикрыл глаза на секунду. В голове щёлкнуло — холодно, ясно, как всегда щёлкало в такие моменты. Ладно, рискнем.

Обернулся к Гвидо. Он стоял в полушаге за моей спиной, прижавшись к стене коридора, револьвер в опущенной руке. На лице — тень от козырька, в глазах — вопрос. Он молча, одними губами, обозначил:

Что делать?

Я ответил не сразу.

За дверью, в семи шагах, кто-то из троих громко загоготал и сказал что-то, отчего двое других тоже засмеялись. Бутылка снова пошла по кругу. Огонь в бочке хлопнул, выстрелил искрой, и её унесло ветром в белое.

Снег за приоткрытой дверью повалил ещё гуще — заряд, и какой. Силуэты у бочки растворились в молоке.

У меня было, может, секунд пятнадцать этой слепоты. Может, двадцать. Не больше. Я показал Гвидо, что поползу, он кивнул.

У бочки опять загоготали.

Снег валил.

Я убрал пистолет в кобуру, набрал воздуха в грудь — и проскользнул на веранду.

* * *

Я опустился на доски и пополз.

На четвереньках, низко, ниже уровня перил. Они хоть и поломанные, но всё-таки прикрывали с улицы — если кто из-за бочки бросит взгляд через плечо, увидит дощатый край и снег. Не меня.

Гвидо остался у двери — присел на корточки за косяком, револьвер у бедра, глаза в щель. Если что — он первым увидит, и первым начнёт.

Я полз к левому окну. Снежный заряд держался — белая каша, и в этой каше я был серой тенью на серых досках. Подобрался. Замер. Сердце стучало где-то в горле, не в груди — будто поднялось туда греться.

Третья доска от окна. Одна — две — три. Та самая, с выпавшим сучком посередине. Я провёл по ней пальцем в перчатке, нашёл щель между ней и соседней. Достал нож — складной, с длинным узким лезвием, который всегда таскаю в боковом кармане для всяких случаев. Раскрыл. Тихо, медленно, так, чтобы щелчок ушёл в шум огня в бочке.