Лезвие пошло в щель. Доска — повезло — оказалась полусгнившей по краю, мягкой, как сыр. Нож входил в неё с тихим хрустом, будто резал чёрствый хлеб. Я налёг. Доска скрипнула. Я замер.

У бочки кто-то заговорил — громко, по-английски, с тем тягучим южным акцентом, который путает белого с белым человеком даже из соседнего штата. Что-то про погоду. Что-то про «этот факинг сноу, который идёт целый день». Пусть говорят, лишь бы не оборачивались.

Я снова налёг. Доска поддалась — неохотно, скрипя, но пошла. Левый край приподнялся на палец, на два. Я просунул кисть в щель, нащупал — пусто. Сухая земля, какие-то стружки, паутина. Засунул глубже — до запястья. Шарил во все стороны. Ничего.

Не та.

Я выматерился про себя. Опустил доску на место, стараясь не дать ей хлопнуть. Пополз обратно — обратно мимо двери, через всю веранду, к правому окну. Это было дольше. Это было хуже. Каждое движение — на счёт «раз», замри, слушай, на счёт «два», ещё движение.

Снежный заряд начал слабеть. Я видел это по тому, как у бочки начали проступать силуэты — сначала пятна, потом плечи, потом куртки. Я лёг на доски почти плашмя, прижался щекой к мокрому дереву, и пополз, не отрывая корпуса. Подо мной скрипнул пол.

Один из тех, у бочки — кажется, латинос в длинном пальто — повернулся вполоборота. Что-то сказал двум другим. Засмеялся. И снова отвернулся к огню. Сердце вернулось из пяток, я себе поклялся больше никогда не связываться с подобными историями. Авантюризм чистой воды.

Заряд опять накатил. Снег повалил гуще. Я выдохнул и за полсекунды переполз последние полтора метра.

Третья доска от правого окна. Одна — две — три. Та самая, с двумя гвоздями накрест.

Гвозди — это плохо. Гвозди — это значит, кто-то её специально прибил.

Я вонзил нож рядом с гвоздём, попробовал поддеть. Лезвие скользнуло по железу. Я стиснул зубы, попробовал с другого края. Доска не пошла. Эта была не гнилая — эта была свежая, плотная.

Я налёг сильнее. Нож гнулся. Я перехватил рукоять обеими руками — одной рукой давил, второй направлял лезвие. Доска заскрипела — тонко, противно, по-стариковски. Меня спасало то, что прибита она была только с одной стороны. Иначе пришлось бы отползать, искать гвоздодер.

Я поморщился, ослабил хватку, выждал. У бочки никто не обернулся — снег, ветер, голоса.

Снова налёг. Под лезвием хрустнуло, доска приподнялась на миллиметр. Я вогнал нож глубже, потянул на себя.

И тогда я услышал шаги.

Кто-то поднимался по ступенькам крыльца. Я успел только повернуть голову.

Здоровенный лысый негр в брезентовой куртке, с лицом, ещё не отошедшим от мороза и с бутылкой в руке. Краем глаза он заметил меня на карачках, рот открылся — он набирал воздух, чтобы крикнуть. И одновременно правая рука пошла назад, за пояс — я увидел рукоять пистолета пистолета.