Ещё переулок. Ещё двор. Ещё проход. Гвидо вёл уверенно, не сомневаясь, и через минут пятнадцать этой дрожащей петли мы наконец вышли к нашему карману у трёхэтажек.

«Бьюик» стоял на месте.

Я никогда в жизни так не радовался виду облезлого серого корыта. Колёса целы. Стёкла целы. Дворники всё ещё свои, разные. На капоте — толстая шапка снега, его за это время навалило прилично.

Гвидо обошёл машину быстрым взглядом. Заглянул под бампер. Под передние арки. Это была привычка, которая у людей определённой профессии вырабатывается раньше, чем привычка завязывать шнурки. Удовлетворённо кивнул, скину снег рукавом, открыл дверь, плюхнулся за руль. Я скользнул на пассажирское.

Стартер захрипел. Раз. Два. Я внутренне сжался — ну, ради бога, давай — и на третьем мотор откашлялся и завёлся. Гвидо очень осторожно, без газа, выехал из кармана, включив дворники на полную. Покатил по улице — медленно, быстро тут и не разгонишься.

Только когда мы свернули на широкую улицу и проехали два светофора, я почувствовал, что меня немного отпустило.

— Ушли, — выдохнул Гвидо.

— Ушли.

Я вытащил коробку. Положил на колени. Жестяная, продолговатая, перетянутая крест-накрест широкой клейкой лентой, потемневшей от времени. На крышке — стёртый рисунок какого-то старого табака, вроде «Принц Альберт» или ещё что-то в этом роде. По размеру — чуть меньше книги.

Руки у меня тряслись. Заметно. Я сжал кулак, посмотрел на пальцы — нет, не унимаются. Это был отходняк. Адреналин уходил, и тело предъявляло счёт за всё, что только что случилось.

Достал нож. Вскрыл ленту — не по одному обороту, а сразу, наискосок. Снял крышку.

И на минуту забыл, как дышать.

Внутри, плотно, до самого верха, лежали драгоценности.

Не кучей — нет, было видно, что укладывали аккуратно, бережно, перекладывая каждую вещь тонкой папиросной бумагой, которая теперь пожелтела до табачного цвета. Я снял верхний лист — и в глаза мне ударил блеск.

Сверху лежало колье. Изумруды — крупные, тёмно-зелёные, в окружении мелких бриллиантов — на тонкой золотой цепочке, оправленной так, что каждый камень держался в маленькой, как лепесток, оправе. Я знал ровно столько в драгоценностях, чтобы понимать: это очень, очень дорогая вещь. Под ним — второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. Под вторым — третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень.

Я медленно, осторожно, как разбирают коробку с бабушкиным фарфором, перебирал. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь. Я не сразу понял, что это. Не оникс. Слишком глубокий цвет — внутри камня будто пряталось что-то ещё. Может, шпинель. Может, гранат-альмандин. Не разберу.