Жемчужные бусы — длинные, в три ряда, жемчужины крупные, ровные, с тем тёплым отливом, какой бывает только у настоящего, не выращенного жемчуга. Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».

Гвидо, который вёл машину, всё это время скашивал глаза вправо. Я видел, как у него поднимаются брови.

— Босс, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Я вопросов лишних не задаю?

— Не задаёшь.

Помолчал. Перевёл взгляд снова на коробку. У него хватило выдержки не просвистеть, но, по-моему, только потому, что он держал себя в руках.

— Старые, — сказал он наконец. — Прошлого века, если не позапрошлого.

— С чего ты взял?

— Оправа. — Он кивнул на кольцо с бриллиантом, которое я держал. — Сейчас так не делают. Сейчас огранка тоньше, и ободок иначе сидит. Это работа века девятнадцатого. Может, начало двадцатого. И вон тот перстень — тоже. Корона над камнем. Видишь?

Я пригляделся. Над чёрным камнем действительно был миниатюрный рельеф — что-то вроде маленькой короны с тремя зубцами.

Машина остановилась на светофоре, загорелся красный свет.

— Можно? — спросил итальянец

Я осторожно передал коробку. Тот быстро перебрал драгоценности.

— И клейма, — Гвидо покачал головой.

Я забрал коробку, повертел верхнее кольцо в пальцах, поднёс к окну, ловя свет. На внутренней стороне — мелкое, тонкое, выбитое клеймо. Что-то узкое, длинное, с буквами, которые я не сразу разобрал.

— Польские, — сказал Гвидо. — Орёл с короной — это варшавское клеймо, начала века. А вот то кольцо — французское. «Голова орла», парижская проба. И эта брошь — тоже Париж. А вон та, с эмалью — кажется, австрийская. Венская.

Светофор переключился, Гвидо нажал на газ — Точно Европа. И все дорогое. Бриллианты — каратов на пять-шесть каждый, не меньше. Жемчуг крупный, ровный — такого сейчас в продаже днем с огнем не сыщешь. Изумруды… — он крякнул. — Изумруды чистые. Без трещин. В таких размерах — это, босс, считай, музейные камешки.

Я медленно, с тем особым спокойствием, которое накатывает после слишком сильного волнения, опустил кольцо обратно в коробку. Прикрыл папиросной бумагой. Закрыл крышку.

— Голову негру не пробил? — спросил я, потому что нужно было спросить хоть что-нибудь, чтобы не думать о коробке.

— Нет. — Гвидо вёл, не оборачиваясь. — Я бил аккуратно. Рукоять у меня тяжёлая, висок прихватил вскользь. Будет лежать, голова потом будет болеть неделю, но через час очухается.