Мэрилин молчала, глядя в бокал.
— И знаешь, что чаще всего на самом деле движет такими возвращениями? — продолжил я мягче. — Не вспыхнувшая заново любовь. А усталость от поисков. Человек поскитался, никого лучше не нашёл, испугался одиночества — и потянулся назад, к понятному и привычному. Не сердцем выбирает, а от безвыходности. И держится это ровно до того дня, пока не подвернётся вариант, который покажется лучше. Тогда он уйдёт — и будет ещё больнее. Спроси себя честно: Джо вдруг всё осознал, потому что ты для него единственная и неповторимая? Или потому что без тебя ему просто пусто и неуютно?
— А если… если я и правда никого лучше не найду? — тихо спросила она, и в этом вопросе вдруг проступила вся её хрупкость, вся та девочка с авиазавода под слоем платиновой звезды.
— Мэрилин. — Я повернулся к ней. — Ты — Монро. Ты входишь в самолёт, и боевой пилот, прошедший войну, начинает кудахтать, как влюблённый юнец. Это ты видела два часа назад. Ты не должна цепляться за того, кто тебя ломал. Двигаться вперёд почти всегда лучше, чем возвращаться. Ты теперь другая — старше, умнее, ты уже знаешь, чего не хочешь терпеть. Прошлое нужно не чтобы в него возвращаться. Оно нужно, чтобы из него вынести урок и идти дальше. А река, из которой ты один раз выбралась в ранах, — зачем входить в неё снова?
Она долго смотрела на меня. Потом вдруг улыбнулась — той своей знаменитой, чуть растерянной улыбкой, от которой таял весь мир.
— Ты страшный человек, Кит Миллер. Я спросила, чтобы тебя подразнить, а ты мне тут целую проповедь. И ведь все по делу, прямо записывай.
Вот она прелесть Мэрилин. Даже свою провокацию она подает так мило, что обижаться невозможно!
— Я не проповедую. Я просто не хочу, чтобы ты тратила себя на того, кто уже доказал, чего стоит.
— А на тебя, значит, тратить можно? — лукаво прищурилась она.
— А я обещаний не даю. — Я засмеялся. — Я даю роли в фильмах. Это надёжнее.
Она хохотнула, ткнула меня кулачком в плечо, и напряжение разом ушло. За иллюминатором уже разворачивался архипелаг — россыпь зелёных островков в немыслимо синей воде, белые ниточки пляжей, рифы, просвечивающие сквозь бирюзу. Спустя полчаса, самолёт пошёл на снижение, заложил вираж, и под крылом выросла полоса аэропорта Нассау. Колёса коснулись бетона, дрогнули, мягко покатили, и тёплый островной воздух хлынул в салон, едва открыли дверь, — влажный, солёный, пахнущий цветами и морем.
Мы прилетели.
Глава 22
Нассау встретил нас ярким белым солнцем и запахом моря. Жарко! И влажно. Мы вышли из самолёта на трап, и тёплый морской воздух обнял нас, как банное полотенце. Пальмы покачивались над низким, ветхим зданием аэропорта — облупленная штукатурка, выгоревшая черепица, ленивый вентилятор под навесом и тормознутые носильщики-багамцы в выцветших рубахах, разморённые полуденным зноем. После голливудского лоска всё это смотрелось трогательно-провинциально, краем мира, забытым богом и временем.