И начался ужин.
Подавали обстоятельно. Сначала — три холодные закуски на серебряных овальных блюдах: тонко нарезанный копчёный лосось, выложенный розочками поверх кружочков лимона; паштет из утиной печени с засахаренной клюквой; и тарелка горного сыра. К закускам — лёгкое белое из Сонома-Вэлли в высоких бокалах.
Потом — суп. Густая горячая консоме с маленькими равиоли из оленины и петрушкой. У меня от горного воздуха разыгрался аппетит до неприличия — я мигом уработал всю тарелку, сожалея, что наедаюсь на ночь.
На основное — главное блюдо вечера. Жареное седло барашка на кости, в розмариновой корочке, с гарниром из печёных корнеплодов — пастернак, морковь, белый репчатый лук, дольки яблока. К мясу — старое каберне «Луи Латур» сорок пятого года. К этому моменту разговор за столом стал совсем раскованным, Хьюз шутил не переставая, девушки хохотали, рассказывали о своих съемках. Я то и дело ловил взгляд Говарда на себе. Мол, «ну ты и ухарь!». Потом Хьюз байки про авиацию травил как заправский старый ловелас — аварии, посадки в сложных метеоусловиях…
На десерт подали горячий пирог с местной голубикой и шарик ванильного мороженого сверху, плюс капля рома по краю тарелки, который вспыхнул маленьким голубым огоньком после того, как его Зиппо поджег Эд.
Зайки ахнули хором. Хьюз посмотрел на меня через стол и неожиданно мне подмигнул, кивнул в сторону лестницы:
— Пока девушки пробуют десерт, пойдем, перекурим. Заодно и поговорим!
Что же… Кажется, Хьюз не любит откладывать все в долгий ящик — похоже именно сейчас состоится главный разговор.
Глава 4
Курительная в правом крыле лоджа была небольшой — метров двадцать пять — но обставленной по высшему разряду. Два массивных кожаных кресла «Честерфилд» цвета тёмно-зелёного бутылочного стекла, расположенные по бокам от низкого мраморного столика. Камин с потрескивающими дровами. Стены отделаны панелями из тёмной вишни. Над камином — большой холст: чёрно-белая фотография «Геркулеса H-4» в первом и единственном полёте над гаванью Лонг-Бич сорок седьмого года, в массивной деревянной раме. Запах кубинского табака, кедровых поленьев, въевшийся в эту комнату за годы.
Хьюз молча подошёл к низкому шкафчику, открыл его. Достал бутылку «Лагавулина» — шотландский айлай односолодовый, лет шестнадцати, как я мог судить по цвету. Налил два бокала-стакана с толстым дном. Принёс один мне, поставил. Сел напротив.
И, не комментируя, не пряча — открыто, прямо при мне — достал из нагрудного кармана пиджака маленькую серебряную таблетницу с гравировкой «H. R. H.». Открыл. На дне лежали белые таблетки. Достал две, положил на язык. Запил большим глотком «Лагавулина». Глаза прикрыл на секунду.