* * *

Следующий день выдался хмурым, но сухим. Небо затянуло серой пеленой. Я стоял у окна в прихожей Тамары Осиповны и смотрел на улицу, отодвинув край тяжёлой портьеры.

— Долго ты будешь маячить? — спросила она из комнаты. — Проходи уже, кофе стынет.

— Я волнуюсь, — честно признался я, отходя от окна.

— Это заметно, — Тамара Осиповна сидела на своём обычном месте, у стола, и помешивала ложечкой в чашке. — Но глупо. Ты же сам хотел этой встречи.

— Хотел, — кивнул я, садясь напротив. — И сейчас хочу. Просто…

— Просто боитесь, что вас увидят, — закончила она. — Правильно боитесь. У Зарена длинные руки. И в городе его людей больше, чем мы думаем.

— Поэтому я и пришёл к вам.

Она усмехнулась.

— Умный ход. Старую больную женщину втянуть в свои авантюры. Бессовестный вы человек, Алексей Николаевич.

— Бессовестный, — согласился я. — Но с Катей хочу встретиться.

— Соскучился? — поняла старушка.

— Соскучился, — кивнул я.

— Понятно, дело молодое.

Тамара Осиповна вздохнула, поставила чашку, поднялась. Прошла к шкафу, достала с верхней полки маленькую, окованную медью шкатулку.

— Держите, — сказала она, протягивая мне.

Я открыл. Внутри, на бархатной подложке, лежал небольшой кулон — серебряный, с тёмным, почти чёрным камнем в центре.

— Что это?

— Морок, — просто ответила Тамара Осиповна. — Старая вещь. Ещё от моей бабки досталась. Она говорила, что в трудные времена надевала его, когда нужно было пройти незамеченной.

— И он работает?

— Если знать, как его активировать, — она взяла кулон, поднесла к губам, что-то прошептала. Камень внутри вспыхнул тусклым серебристым светом. — Теперь он настроен на вас. Наденьте и не снимайте, пока не вернётесь. Никто вас не узнает. Даже если посмотрят прямо в лицо.

Я взял кулон, надел на шею.

— Спасибо, Тамара Осиповна.

— Не за что, — она отвернулась, снова села к столу. — Только верните его в целости. И сами вернитесь. Катя заслужила нормальный обед, а не похороны.

— Постараюсь.

* * *

Кафе называлось «Уютное» — и оно действительно было уютным. Маленькое, на пять столиков, с клетчатыми скатертями и живыми цветами на окнах. Я вошёл первым, огляделся. Никого из знакомых. Только пара пенсионеров за дальним столиком и официантка, протирающая бокалы.

Я сел в угол, откуда было видно и вход, и улицу. Морок работал — я проверил себя в зеркале, висящем у вешалки. Вместо моего лица там было чужое, незнакомое. Другая форма носа, другой разрез глаз. Даже цвет волос казался темнее.

«Умели же раньше вещи делать», — подумал я.

Дверь открылась, и вошла Катя.

Она была прекрасна. Тёмные волосы рассыпались по плечам, на ней было простое платье, которое я видел впервые. Она оглядела зал, не узнавая меня, и я поднялся, снял кулон на секунду, чтобы она увидела моё настоящее лицо.